Интересная история

Самые знаменитые истории любви войны 1812 года

3 августа в 15:03

 

   Евсей Гречена

   Самые знаменитые истории любви войны 1812 года

   «Никто не любит, когда его героев разоблачают и подвергают критике, но, кажется, пора людям узнать, как все было на самом деле».

   Эвелин Эйнштейн (The Sunday Times)

   «На мой взгляд, тезис, что гениям все позволено, неверен. С них, наоборот, спрос должен быть больше».

   Юрий Стоянов («Аргументы недели»)

   Глава 1. Странный брак и странная смерть маршала Бертье

   Маршал Луи-Александр Бертье, князь Ваграмский и герцог Невшательский, в 1812 году был начальником генерального штаба армии Наполеона.

   Его женой к этому времени была Мария-Елизавета-Амалия фон Виттельсбах, принцесса Баварская, дочь герцога Вильгельма Баварского и племянница короля Баварии. Она родилась в 1784 году и была на тридцать лет младше своего мужа.

   Поженились они в марте 1808 года, а это значит, что Бертье пошел под венец последним из наполеоновских маршалов и стал единственным, кто сделал это, уже находясь в этом высоком звании.//__ * * * __//

   Надо сказать, что «личная жизнь этого, безусловно, незаурядного человека складывалась не особенно удачно. Прославленному генералу давно перевалило за сорок, а семьи он так и не создал. И любви в его жизни так и не было».

   Лишь в 1797 году, то есть примерно в 44 года, тогда уже дивизионный генерал Бертье встретил женщину своей мечты.

   Правда, сначала ему очень понравилась сестра Наполеона Элиза, но юная корсиканка выбрала более молодого и более красивого офицера Феликса Баччиоки, который и сталпотом ее законным мужем.

   Конечно же Бертье расстроился, но горевал он недолго, ведь дело происходило в Италии, где Наполеон тогда одерживал одну победу за другой, а эта страна всегда была средоточием прекрасных женщин. И вот одна из них сразила неискушенного в любовных делах Бертье наповал.

   Не очень молодая (она родилась в 1760 году в Милане), но прекрасная Джузеппина Каркано к тому времени уже успела овдоветь, потеряв первого мужа графа де Сопранзи. «Ломбардская Венера», как ее называли, недолго оставалась одна. Вскоре она уже вновь была замужем за дипломатом маркизом де Висконти, но это обстоятельство нисколько неостудило ее романтических устремлений.

   «После ряда стремительных, но безуспешных попыток обольстить французского главнокомандующего, деятельная маркиза решила вскружить голову следующему за Бонапартом в армейской иерархии генералу. Им оказался Бертье».//__ * * * __//

   На одном из балов, устроенном в честь очередной победы французов, Бертье увидел маркизу де Висконти и оказался в плену ее чар.

   Лора д’Абрантес, жена генерала Жюно, о которой будет рассказано ниже, в своих «Мемуарах» описывает ее так: «Она была на самом деле исключительно красива. Мне кажется даже, что я никогда не видела более очаровательной головки, чем у нее: черты ее лица были тонкие, но правильные; ее маленький носик выглядел прекраснее обычных носов.<..>Зубы ее напоминали жемчужины, а черные как смоль волосы были всегда отлично уложены».

   Такой вот портрет дамы, целиком завладевшей сердцем и мыслями Бертье. С другой стороны, далее Лора д’Абрантес начинает явно злословить, утверждая, что мадам де Висконти «не танцевала, так как она была слишком крупной, чтобы танцевать» ит. д. и т. п.

   А в довершение ко всему она называет Бертье «беднягой Бертье, который настолько лишился рассудка, что перестал пить, есть и спать».

   Как говорится, оставим эти слова на совести популярной в свое время мемуаристки, но факт остается фактом — вспыхнувшая страсть целиком завладела мыслями Бертье. Он с утра и до вечера мог думать только о ней. А когда война закончилась, он «выхлопотал для маркиза де Висконти место посла Цизальпинской республики в Париже, чтобы быть поближе к своей пассии».

   Когда Наполеон стал готовить экспедицию в Египет, он был уверен, что преданный ему Бертье вновь возглавит генеральный штаб. Однако тот неожиданно заупрямился, заявив, что не желает уезжать из Парижа. Уж очень ему не хотелось расставаться со своей Джузеппиной…

   Естественно, Наполеон называл все это «глупостью Бертье». А уже в Египте, когда они с Бертье смотрели в подзорные трубы на величественные пирамиды, он начал издеваться:

   — Ах, мой бедный Бертье! Ну, нет ее там на вершине. — Бертье поспешно опустил глаза, но Наполеон тут же добил его следующей фразой: — Ее нет и внизу…

   Через много лет, уже находясь в ссылке на острове Святой Елены, Наполеон счел нужным подчеркнуть: «Я никогда не видывал такой страсти, какую Бертье испытывал к мадам де Висконти! В Египте он подолгу смотрел на луну и верил в то, что она делает то же самое. Посреди пустыни была палатка, посвященная ей; там находился ее портрет, и онвоскурял фимиам перед ним. Чтобы переносить все это вместе с багажом, были отряжены три мула. Я часто входил к нему, бросаясь на диван прямо в ботинках. Это приводило Бертье в ярость: он считал такой поступок осквернением его святыни. Он любил ее так, что всегда волновался во время разговора. И хотя я всегда пренебрежительно отзывался о ней, он не возражал, — он был счастлив возможностью поговорить о ней».

   Тем не менее «люди, хорошо знавшие Джузеппину, были отлично осведомлены о полном отсутствии у нее постоянных привязанностей. Так, пока генерал Бертье изнывал от зноя (любовного и климатического) в Африке, коварная маркиза утешалась с молодым графом Александром де Лабордом. Такое, впрочем, бывало во все времена. Пока мужчины завоевывали славу на полях сражений, некоторые их подруги тешили тщеславие, коллекционируя гостей своих будуаров».

   «Бедняга Бертье» конечно же не обращал внимания на подобные разговоры, и наступил момент, когда все это стало страшно раздражать Наполеона. Во Франции установилась Империя, Наполеон стал ее главой, и он не мог позволить, чтобы его ближайший сподвижник выглядел всеобщим посмешищем. В конце концов, это компрометировало престиж государства и самого императора французов.

   В результате в апреле 1806 года Наполеон не выдержал и обратился к Бертье с весьма резким письмом. Он писал: «Ваша страсть слишком затянулась, она становится смешной,и я имею право надеяться, что тот, кого я называю своим товарищем по оружию, кому последующие поколения навсегда отведут место рядом со мной, не останется надолго в плену этой беспримерной слабости. Я желаю, чтобы вы женились. Вне этого я не вижу вас в будущем. Вам уже пятьдесят лет, но вы из породы людей, которые живут до восьмидесяти, и в эти тридцать лет радости брака вам особенно необходимы».

   Бертье сопротивлялся еще два года, но и Наполеон оставался неумолим. Он голосом, не терпящим возражений, при каждой встрече говорил ему:

   — Я намерен вас женить.

   Бертье попытался сделать предложение маркизе де Висконти, но та отказала ему, заявив, что пока несвободна. Как говорится, отношения, в том числе и весьма близкие, —это одно, а развод — это совсем другое.

   А Наполеон тем временем все решительнее настаивал на своем. Он раз за разом повторял одно и то же:

   — Женитесь же наконец, Бертье. Я не хочу, чтобы ваше имущество перешло к каким-нибудь родственникам по боковой линии.

   В день отказа мадам Висконти Бертье прибежал к Наполеону в Тюильри и, едва не рыдая, объявил:

   — Сир, я готов принять женщину, которую вы хотите выдать за меня.

   На это император ответил:

   — Я был уверен, что этим все и закончится. В течение дня я сообщу вам имя вашей будущей супруги.

   После этого он в приказном тоне написал герцогу Вильгельму Баварскому:

   «Я собираюсь женить вашу дочь на Бертье.»

   Одновременно он послал префекта полиции к мадам Висконти, «чтобы предупредить ее, что если она составит хоть малейшее препятствие женитьбе Бертье, ее отправят в ссылку в Кайенну».//__ * * * __//

   Таким образом княгиней Невшательской стала Мария-Елизавета-Амалия фон Виттельсбах, племянница короля союзной Наполеону Баварии. 9 марта 1808 года Бертье вошел в императорскую семью, ибо его новоявленная супруга приходилась двоюродной сестрой жене пасынка Наполеона Эжена де Богарне.

   «Что и говорить, невеста Бертье принадлежала к древнему королевскому роду и обладала высочайшими нравственными качествами. Елизавета была добра и приветлива». Однако, к сожалению, она не нравилась Бертье, и особенно ему не нравилось ее «длинное лицо с заостренным подбородком».

   Но самое ужасное для него заключалось в том, что всего через пятнадцать дней после свадьбы он узнал о смерти маркиза де Висконти. Бертье был ошеломлен: его прекрасная Джузеппина обрела наконец ту самую свободу, которой ему так не хватало, но было поздно — теперь он сам был повязан по рукам и ногам…//__ * * * __//

   Но делать нечего: воля императора — закон. В результате от этого вынужденного брака (а как его еще назвать?) у Бертье к концу войны 1812 года было двое детей: сын Наполеон-Александр, появившийся на свет 11 сентября 1810 года, и дочь Каролина-Жозефина, родившаяся 22 августа 1812 года.

   Маленькие Наполеон и Жозефина — кто бы сомневался в выборе имен.

   Рождение детей, без сомнения, внесло в семью маршала Бертье некоторое согласие, но, похоже, начальник штаба Наполеона так и не полюбил свою жену.

   К тому же Луи-Александр не смог прекратить свои отношения с давно любимой женщиной. А это значило, что его семейная жизнь приобрела какой-то странный оттенок. В Париже Бертье снял для маркизы де Висконти дом рядом со своим особняком, а та частенько навещала его и даже играла в вист с его женой.

   Биограф маршала Бертье Фредерик Юло даже назвал эту ситуацию «сообщничеством двух женщин» и «курьезным хозяйством на троих, сильно забавлявшим придворных».//__ * * * __//

   Кое-как выбравшись живым из заснеженной России, Бертье провоевал всю кампанию 1813 года, потом был ранен в голову в боях уже на территории Франции, а после падения Наполеона перешел на сторону короля. После этого он вдруг погиб «при неясных обстоятельствах».

   А до этого внезапный удар парализовал левую половину тела маркизы де Висконти, но Бертье продолжал относиться к этой женщине с нежностью.

   Историк В. Н. Шиканов констатирует: «История полна парадоксов. Джузеппина на 25 лет пережила своего таинственно погибшего пылкого обожателя. Судьба отмерила ей 80 лет жизни, в то время как родившаяся на четверть века позже принцесса Елизавета прожила на 15 лет меньше. Неизвестно, кто из трех участников этого странного альянса былболее счастлив».//__ * * * __//

   Бертье погиб 1 июня 1815 года в баварском городе Бамберге в пятидесяти километрах к северо-западу от Нюрнберга. Герою практически всех наполеоновских походов было неполных 52 года, когда он выпал из окна третьего этажа своего собственного замка. Что это было? Несчастный случай? Самоубийство? Убийство?

   «Конечно же версия убийства является самой желанной для историка, ведь маршал, начавший свой боевой путь в борьбе за независимость британских колоний в Америке, проделавший вместе с Наполеоном кампании в Италии, Египте и России, отличившийся в сражениях при Аустерлице, Ваграме, Бородино, Дрездене и Лейпциге, получивший ранения в Вандее, при Маренго и при Бриенне, просто не имеет права умереть, поперхнувшись косточкой, или утонуть, купаясь в ванне. Если бывшая «правая рука Наполеона» ни с того ни с сего падает с третьего этажа, то это конечно же должно быть результатом происков каких-либо тайных агентов или наемных убийц».

   В одном биографическом сборнике так и написано: «По одной, наиболее распространенной, версии он совершил самоубийство в припадке безумия, по другой — убит членамитайного революционного общества».

   Убит членами тайного революционного общества… Звучит подобное весьма романтично! Но зададимся вопросом: какое революционное общество могло быть в Баварии в 1815 году и что оно могло иметь против бывшего наполеоновского маршала Бертье, отошедшего от дел и спокойно жившего вместе со своей семьей?

   Прямых доказательств убийства Бертье нет и в принципе быть не может. Имеется лишь несколько подозрительных фактов, которые и хотелось бы отметить.

   Во-первых, высота стены под окном в Бамбергском замке составляет чуть больше одного метра. Это примерно уровень солнечного сплетения человека среднего роста, и очень сложно выпасть из такого высокого окна случайно. Для этого нужно либо очень сильно захотеть, либо чтобы кто-то помог это сделать.

   Во-вторых, уставший от бесконечных войн маршал наконец-то вернулся к себе домой. Его жена Мария-Елизавета-Амалия только что объявила, что беременна его третьим ребенком (это будет дочь, родившаяся уже после смерти Бертье и названная Марией-Анной-Вильгельминой). Маловероятно, что в такой обстановке человек вдруг будет выбрасываться из окна собственного дома. В крайнем случае, его на это должны были бы толкнуть обстоятельства самого чрезвычайного характера.//__ * * * __//

   «В 1815 году Бертье был командиром почетной роты Королевских телохранителей и пэром Франции. После высадки сосланного на остров Эльба Наполеона в бухте Жуан он не ответил на письмо своего бывшего начальника и не присоединился к нему, как это сделали многие его боевые товарищи, а уехал с королем Людовиком XVIII в Гент, за что 14 апреля был исключен Наполеоном из числа своих маршалов. В Бельгии 22 мая Бертье получил отставку и уехал в Бамберг, чтобы соединиться там со своей семьей».

   А в 1814 году Бертье находился в числе тех, кто настаивал на отречении императора. Более того, он одним из первых оставил Наполеона и перешел на сторону Бурбонов. Уставший от бесконечных походов и сражений, он просто бежал из лагеря императора, найдя для этого какой-то малозначимый предлог. Вальтер Скотт в книге «Жизнь Наполеона Бонапарта, императора французов» описывает это следующим образом: «Измена эта обуяла всех, начиная с Бертье, который, разделяя все тайны императора, редко от него отлучался, до мамелюка Рустама, который спал перед дверьми его комнаты и был бессменным его стражем. Несправедливо было бы осуждать поступок этого бедного африканца, но отъезд Бертье стоит быть отмеченным. Он просил позволения побывать в Париже по каким-то делам, говоря, что возвратится на другой день. “Он не вернется”, -сказал Наполеон хладнокровно герцогу Бассано[1].“Как! — возразил министр, — неужели, Бертье таким образом с вами расстанется?” — “Говорю тебе, что он не вернется”».

   Бертье был уже не молод, и ему все надоело. Он воевал уже больше тридцати лет. Со дня своей женитьбы в марте 1808 года он так толком и не жил со своей семьей: уже в ноябре он был направлен в Испанию, затем весь 1809 год сражался в Германии, относительно спокойными были лишь 1810 и 1811 годы, а затем снова последовала вереница тяжелейших кампаний и сражений. Он почти не видел своих жену и детей.

   С другой стороны, он был человеком долга. Его душевное состояние очень точно описывает историк Рональд Делдерфилд: «Каждому, кто готов был слушать, он объяснял, чтоон не спасается от Наполеона, как Мармон, а просто улаживает некоторые свои домашние дела. Но страшная мысль, что его могут принять за труса, уже превратилась у негов навязчивую идею, и, прибыв в Бамберг, он все еще не мог решить, к какому берегу пристать. Мог ли он убедить себя, что Франции нужен Наполеон, и примкнуть к императору, как Мортье? Должен ли он был оставаться верен присяге, как Удино? Или же он должен был застраховать себя, как Массена? Он никогда не был способен на серьезные решения, если только рядом не было Наполеона. Теперь же идеи личной преданности, с одной стороны, и патриотизма, с другой, буквально разрывали его на части, и душа его страдала. Эта мука длилась десять недель».

   В. Н. Шиканов пишет примерно о том же: «На душе князя Ваграмского с каждым днем становилось все тяжелее. Европа пойдет войной против его Родины (в этом Бертье не сомневался), а он впервые в жизни будет наблюдать за схваткой со стороны. Наполеон конечно же примет вызов. Он будет сражаться, а его начальник штаба не присоединится к императору, вместе с которым князь Александр 18 лет шел по военным дорогам.

   Не приходилось сомневаться, что Наполеон принял бы старого соратника с распростертыми объятиями. Но Бертье не хотел воевать за короля против Франции, равно как и вместе с императором против короля».//__ * * * __//

   Непосредственно смерть Бертье Рональд Делдерфилд описывает следующим образом:

   «1 июня он находился в одной из верхних комнат своей квартиры и вдруг услышал под окном топот вооруженных солдат. Это была колонна русских, направляющаяся на запад навстречу Наполеону. Он посмотрел на нее, а потом, по предположениям, встал на стул, чтобы лучше ее рассмотреть. Через секунду князь Невшательский и Ваграмский, волшебник, который в любое время дня и ночи мог дать справку о том, где находится та или иная дивизия императора и какую роль она должна сыграть в предстоящем сражении, уже лежал под окнами мертвым. Несчастный случай или самоубийство? На этот вопрос никто не смог дать утвердительного ответа. А Бертье лежал на плитах мостовой. Когда об этом сообщили Наполеону, тот заплакал».

   Ему вторит В. Н. Шиканов, допуская, впрочем, и версию о насильственной смерти Бертье: «Дальнейшие события таинственны. Сухие факты лишь свидетельствуют, что 1 июня 1815 года во время прохождения по улице Бамберга колонны войск 7_й антифранцузской коалиции Луи-Александр Бертье упал с пятнадцатиметровой высоты из окна дома, в котором он проживал. Маршал умер мгновенно.

   Что это было: самоубийство или несчастный случай? Некоторые говорят и о преднамеренном убийстве, совершенном таинственными людьми в масках… Точного ответа на этот вопрос нет и до сих пор. Наверняка можно сказать одно: маршал Бертье — первая жертва кратковременного возвращения Наполеона к власти в 1815 году».

   Бывший управляющий императорского дворца Луи-Франсуа де Боссэ в своих «Мемуарах», опубликованных в 1827 году, описывает трагический конец маршалаБертье следующим образом: «Рассказ о его смерти сопровождается следующими деталями: услышав музыку русского полка, проходившего под окнами дворца, он подошел к окну салона, но толстые стены и подоконник позволили ему с трудом увидеть лишь часть улицы, тогда он встал на стул и подался корпусом вперед, но в это время он потерял сознание от приступа апоплексии, что вызвало падение и смерть. Так погиб этот человек, столь долго преданный славе и дружбе Наполеона».

   И все же, можно ли серьезно говорить о том, что взрослый и вполне здоровый человек так заинтересовался прохождением по улице колонны войск, что вывалился из окна третьего этажа и разбился насмерть?

   Историк С. Ю. Нечаев абсолютно уверен: «Конечно, нельзя: это же не ребенок, который никогда не видел солдат в их великолепных мундирах, а боевой маршал, видевший этихсамых солдат практически ежедневно на протяжении последних тридцати с лишним лет своей жизни. Поэтому версия о несчастном случае, скорее всего, должна быть отброшена».

   Тогда это было убийство? Но кому и за что нужно было убивать Бертье? Наполеону — за то, что он изменил ему? Тогда ему нужно было устранять очень многих своих генералов и маршалов. Врагам Наполеона — для того, чтобы Бертье не присоединился в последний момент к Наполеону? На это намекает в знаменитом «Наполеоновском словаре» Тюлара автор статьи о маршале Бертье генерал Гамбье. Он пишет: «Чтобы помешать ему присоединиться к императору, союзники удерживали его в качестве пленника. В этом контексте он и нашел свою смерть».//__ * * * __//

   Скорее всего, загадка смерти маршала Бертье так и останется неразгаданной.

   Его жена Мария-Елизавета-Амалия умерла 1 июня 1849 года в возрасте 65 лет.

   Дети Бертье продолжили фамилию отца.

   Его старший сын Наполеон-Александр в 1831 году женился на Зенаиде-Франсуазе Клари, племяннице Жозефа Бонапарта и маршала Бернадотта. Он стал сенатором при НаполеонеIII и прожил до февраля 1887 года.

   Каролина-Жозефина, старшая из дочерей князя Ваграмского, вышла замуж за Шарля-Луи Лебрена, внука архиказначея Империи Лебрена, Мария-Анна-Вильгельмина — за сына наполеоновского генерала графа д’Опу, погибшего в сражении при Эйлау. Первая умерла в 1905 году в возрасте 93 лет, вторая — в 1878 году в возрасте 62 лет.

   Многие потомки маршала породнились потом с семействами маршалов Мюрата, Ланна и Сюше.

   Глава 2. Неразлучные генерал Александр Тучков и его жена Маргарита

   Генерал-майор Александр Алексеевич Тучков 4-й в 1812 году командовал бригадой 3-го пехотного корпуса 1 й Западной армии.

   Его женой к этому времени уже шесть лет была Маргарита Михайловна Тучкова (урожденная Нарышкина), родившаяся 2 января 1781 года. Она была на три года младше мужа. Ее отец — подполковник Михаил Петрович Нарышкин — происходил из рода Нарышкиных, к которому принадлежала Наталья Кирилловна, русская царица и мать Петра I. Матерью Маргариты была Варвара Алексеевна Волконская из не менее знатного рода.

   Всего в семье М. П. Нарышкина было восемь детей. Таким образом, у Маргариты было три брата (Кирилл, Михаил и Александр) и четыре сестры (Варвара, Софья, Евдокия и Наталья).

   Родители Маргариты были очень обеспеченными людьми и смогли дать детям отличное образование.

   «О детстве Тучковой известно очень мало. Ее первый биограф Т. Толычева[2]писала: “Девочка обнаружила с ранних лет природу страстную, нервную и восприимчивую”; “Ее манило все прекрасное, все блестящее”. Девочка любила музыку, часами просиживала за чтением».

   «Под руководством многочисленных учителей-иностранцев, которых по обычаю того времени держали Нарышкины, девочка развивалась быстро и к пятнадцати годам свободно владела французским и немецким языками, неплохо рисовала, прекрасно играла на фортепиано и пела. Помимо этих обязательных для любой светской девушки навыков Маргарита серьезно интересовалась естественными науками: ботаникой, анатомией, медициной, имела широкие познания в области географии и логики».//__ * * * __//

   В шестнадцать лет Маргарита вышла замуж за Павла Михайловича Ласунского, «человека зрелого, известного в свете, отмеченного некогда вниманием императрицы Екатерины II». К тому же это был человек, который отличался «блестящей служебной карьерой и изяществом светских приемов».

   В самом деле, как же он блистал в то время в великосветских гостиных! Его мать находилась в дружеских отношениях с Нарышкиными и сумела убедить родителей Маргариты, что ее сын сумеет обеспечить их дочери достойную жизнь. Понятия же самой Маграриты о любви и браке были тогда совсем еще неопределенными. Как говорится, кто не знал любви, тот готов принять за нее все, что угодно. А Ласунский был так красив и привлекателен!..

   Да, Павел Ласунский «умел очень изящно ухаживать и совершенно очаровал семейство Нарышкиных, а уж покорить наивную девицу для него и вовсе не составило труда». Маргарита влюбилась и даже не подозревала, что у ее избранника все было построено на циничном расчете.

   «После свадьбы он и не думал скрывать этого от Маргариты. Он считал, что осчастливил “эту дурнушку” уже тем, что снизошел до нее».

   Следует признать, что Маргарита Нарышкина и в самом деле никогда не была особой красавицей — она была маленькая, худенькая, не похожая на шикарную даму.

   Как бы то ни было, после свадьбы все резко изменилось. Изящные ухаживания и очарование куда-то делись, и Ласунский оказался банальным циником, а вдобавок еще и лжецом, кутилой и заядлым картежником. Но юная Маргарита долгое время не отваживалась рассказать об этом своим родителям. Она так мечтала о счастье, а теперь, когда оно испарилось как мираж, сникла. Огонь в ее глазах погас, казалось, навсегда.

   В своем цинизме Ласунский дошел до того, что «предложил молодой жене «не стесняться и выбрать предмет развлечения в кружке его приятелей». Молодой Александр Алексеевич Тучков был из числа этих приятелей, но кардинально отличался от Ласунского благородством и возвышенностью души».

   Короче говоря, во многом благодаря своему мужу Маргарита увидела и полюбила молодого офицера Ревельского пехотного полка Тучкова 4 го. Но и об этом она никому не рассказала, хотя, полюбив, явно встретила взаимность.

   И судьба смилостивилась над ней, ибо похождения ее мужа, которые не могли долго оставаться неизвестными родителям Маргариты, открылись. Произошло это после того, как Ласунский, растратив все приданое жены, заложил фамильные нарышкинские драгоценности. Это уже перешло все возможные и невозможные границы, и Маргарита вынуждена была поведать обо всем матери.

   Естественно, родители, ужаснувшись, тут же стали хлопотать перед императором о разводе. Надо сказать, это была весьма сложная процедура, поскольку в России того времени подобные вопросы решались исключительно на самом высоком уровне.

   В итоге, благодаря связям могущественных Нарышкиных, разрешение было получено, и Маргарите все-таки удалось развестись с Павлом Ласунским. Помогло и то, что общих детей у них с Ласунским не было.

   Обычно в случае развода супруги теряли право на вступление в новый брак, и чаще всего таким образом страдала именно разведенная жена. Но Маргарите и тут повезло — ей дали разрешение на новый брак.//__ * * * __//

   Как мы уже говорили, к этому времени она уже без памяти любила Александра Алексеевича Тучкова. С ее стороны это было и неудивительно: романтический облик, прекрасно сидящий мундир, награды на груди.

   Ф. Н. Глинка дает нам такой его портрет: «В этих чертах, особливо на устах и в глазах есть душа! По этим чертам можно догадаться, что человек, которому они принадлежат, имеет сердце, имеет воображение, умеет и в военном мундире мечтать и задумываться».

   С. Н. Глинка в своих «Записках» дополняет рассказ брата: «Щедрыми наделила природа дарами А. А. Тучкова. Он был красавец, душа чистая, ясная, возвышенная. Ум его обогащен был глубочайшими познаниями. Но чем другие в нем восхищались, он только один не замечал в себе».

   Все обаяние прекрасного облика Александра Тучкова отражено и в известном стихотворении Марины Цветаевой «Генералам двенадцатого года»:

   Ах, на гравюре полустертой,

   В один великолепный миг,

   Я встретила, Тучков-четвертый,

   Ваш нежный лик.

   И вашу хрупкую фигуру,

   И золотые ордена.

   И я, поцеловав гравюру,

   Не знала сна.

   Действительно, молодой человек был блестящ во всем. Впрочем, как и его братья. И тут настало время объяснить, почему Александр звался Тучковым 4_м. Дело в том, что он был младшим из четырех братьев, людей высочайшего уровня долга и чести, на подобных которым всегда держалась русская армия. Все они стали отличными боевыми генералами. Например, Николай Алексеевич Тучков 1_й, родившийся в 1765 году, стал генералом в 32 года; Сергей Алексеевич Тучков 2_й, родившийся двумя годами позже, — в 31 год. Павел Алексеевич Тучков 3_й, родившийся в 1776 году, вообще был уникальным человеком: ему генеральский чин был присвоен в возрасте 24 лет. А наш герой, Александр Алексеевич Тучков 4_й, родившийся еще через два года после Павла, получил генеральские эполеты в 30 лет. К тому же он был еще и красавцем, какие встречаются не часто.

   Нетрудно представить, что «не знала сна» и Маргарита Нарышкина, ведь перед ней была не «гравюра полустертая», а живой и сверкающий шитьем мундира Тучков 4_й. И, между прочим, уже влюбленный в нее, очарованный ее умной речью, прекрасным голосом и сиянием изумрудных глаз…//__ * * * __//

   Но их свадьба состоялась лишь в 1806 году. Дело в том, что Нарышкины долго не давали согласия на второй брак своей дочери. Более того, когда вскоре после развода Александр решился попросить руки Маргариты, они, боясь снова ошибиться, даже ответили ему отказом. Ее мать, например, так ответила ему:

   — Ей ли о новом замужестве думать?

   После этого «дочь Нарышкиных отреагировала согласно своему эмоциональному впечатлительному характеру: свалилась в горячке».

   А потом их разлучила не только родительская воля, но и отъезд Александра за границу. Получилось так, что в 1801 году Александр Тучков вышел в отставку и, желая усовершенствовать свои познания, уехал в Париж. Впрочем, скоро он вернулся, поселился в Москве, а потом вновь вступил на военную службу, будучи зачислен в Муромский пехотный полк.

   Шел 1804 год, французы провозгласили своим императором Наполеона.

   Но Маргариту Нарышкину волновало совсем другое: в один прекрасный день ей передали небольшой конверт, в котором она нашла стихи, написанные по-французски. Каждая строфа заканчивалась словами: «Кто владеет моим сердцем? Прекрасная Маргарита!»

   Это было письмо от Александра, и теперь уже ничто не могло помешать их счастью.

   Они обвенчались. Маргарите было 25 лет, Александру — 29.

   В «Записках» С. Н. Глинки читаем: «Какою очаровательною жизнью цвели тогда сердца молодых супругов! И как они были достойны друг друга! Тогдашний московский большой свет украшался супругой Тучкова».

   После свадьбы Маргарита и Александр Тучковы некоторое время прожили в полном упоении друг другом, а потом молодому супругу вдруг было предписано срочно прибыть в расположение своей части. К тому времени сложилась очередная антифранцузская коалиция, и недовольная действиями Наполеона Пруссия начала войну с Францией. Выполняя свои союзнические обязательства, Россия тоже послала армию в Восточную Пруссию. Соответственно, был отправлен в Пруссию и Тучков 4_й, переведенный в Таврический гренадерский полк.

   Что же это? Опять долгая разлука? Не тут-то было…

   Чтобы не расставаться с любимым мужем, Маргарита приняла решение, буквально потрясшее всю ее высокопоставленную родню: она отправилась вслед за Александром в полк, в Пруссию. Никакие уговоры, никакие разумные доводы не помогли. Чтобы не привлекать лишнее внимание, маленькая и худенькая Маргарита облачилась в военную униформу, «и ее частенько принимали за неказистого паренька».

   Александр прекрасно воевал. Как писал о нем генерал Л. Л. Беннигсен, полковник Тучков в сражении против французов при Голымине «под градом пуль и картечи действовал как на учении». Это значит — с редким мужеством и самообладанием, спокойно и хладнокровно, за что и был удостоен ордена Святого Георгия 4-й степени.

   И после этого Маргарита сопровождала мужа во всех военных походах. Это было невероятно, и история их любви вполне могла бы лечь в основу большого приключенческого романа. Чего, например, стоит совершенный в марте 1809 года знаменитый переход русских войск через замерзший Ботнический залив.

   Надо было пройти примерно сто километров по льду. Как свидетельствует Фаддей Булгарин, первым в России напечатавший рассказ об этом переходе, «этот зимний путь всегда опасен и затруднителен: огромные полыньи и трещины во льду, прикрываемые наносным снегом, на каждом шагу угрожают сокрытыми безднами. Часто случается, что внезапные бури разрушают этот ненадежный помост суровой зимы и уносят его в море».

   А вот еще один фрагмент из его рассказа: «Взор терялся в необозримых снежных степях, и остров Вальгрунд, составленный из одних гранитных скал, казался надгробным камнем мертвой природы. Здесь не было никакого признака жизни: ни одно деревцо, ни один куст тростника не оживляли этой картины бесплодия. Зима царствовала здесь со всеми ужасами, истребив все средства к защите от ее могущества. Стужа простиралась до пятнадцати градусов, и войско оставалось на биваках без огней и шалашей».

   Генерал А. И. Михайловский-Данилевский дополняет эту пугающую картину: «На первом шагу началась борьба с природою. Свирепствовавшая в ту зиму жестокая буря, сокрушив лед, разметала его на всем пространстве залива огромными обломками.

   Подобно утесам возвышались они в разных направлениях, то пересекая путь, то простираясь вдоль по дороге. Вдали гряды льдин похожи были на морские волны, мгновенно замерзшие в минуту сильной зыби. Надобно было то карабкаться по льдинам, то сворачивать их на сторону, то выбиваться из глубокого снега.<.>Холод не превышал пятнадцати градусов, и погода была тихая; иначе вьюга, обыкновенное в сих широтах явление, могла взломать ледяную твердыню и поглотить войско. Хотя каждая минута была дорога, но солдатам давали отдых; они едва могли двигаться от изнурения. Лошади скользили и засекали ноги об острые льдины.<.>С трудом можно было достать немного дров. Большая часть войск провела ночь без огней».

   Этот героический переход многие историки сравнивали потом с переходом Суворова через Альпы, а герой этого перехода генерал М. Б. Барклай-де-Толли написал в своем рапорте: «Переход был наизатруднительнейший. Солдаты шли по глубокому снегу, часто выше колена.<.>Понесенные в сем переходе труды, единственно русскому преодолеть только можно».

   Отметим, что «в ледовой пустыне Ботнического залива Маргарита Тучкова была единственной женщиной».

   Конечно, она не ходила в атаки. Не женское это дело. Она находилась «в тыловых формированиях Ревельского пехотного полка.<.>Она мужественно разделяла с супругом все опасности и неудобства военной жизни: жестокие морозы, северные шквалистые ветры, многосуточный утомительнейший переходс войском по льду Ботнического залива, постоянную угрозу открытых столкновений со шведскими военными формированиями и партизанскими отрядами вооруженных финнов». Она «раздавала нуждавшимся хлеб, ухаживала за ранеными. Она то молилась, то прислушивалась с ужасом к пушечным выстрелам, первая выбегала встречать возвращавшихся воинов».

   Русские солдаты называли ее своим ангелом-хранителем.

   «Да, женам русских генералов разрешалось следовать за мужьями фронтовыми дорогами, но сколь немногие воспользовались этой возможностью! Можно ли их за это осуждать? Война есть война… После долгих переходов Маргарита от усталости замертво падала на руки мужа. Но деятельный, неунывающий характер помогал ей переносить тяготы.Она училась стойко терпеть зрелище смерти, перевязывать раненых, ухаживать за ними, выслушивать последнее слово умирающего. Только гул артиллерии, когда дрожит под ногами земля и все застилает пороховой дым, лишал ее этого самообладания. Ей, остававшейся во время битв в обозе, были невыносимы часы ожидания».

   Это выглядит невероятно, но Маргарита отказывалась покинуть мужа, даже когда стало ясно, что она забеременела. Лишь после того, как ее положение сделалось заметнымдля окружающих, она решилась уехать к матери, в Москву.//__ * * * __//

   Их сын, названный Николаем, родился в 1811 году. К этому времени очередная большая война уже стояла на пороге России. Все дышало предчувствием беды, а новый полк Тучкова 4_го располагался в Минской губернии.

   И ведь что интересно — перед самым вторжением Наполеона генерал Тучков хотел выйти в отставку. У него был маленький сын и любимая жена — они мечтали поселиться втроем где-нибудь подальше от шумных столиц. Александру так не терпелось заняться домашним хозяйством, добраться наконец до своей любимой библиотеки, в которой накопилось столько книг, которых он не имел времени прочитать. Вот это было бы счастье.

   Но задуманное пришлось отложить «на потом». О личном в общей беде офицерам думать не полагалось.

   Когда в июне 1812 года полчища Наполеона вторглись в Россию, генерал Тучков получил приказ выступить к Смоленску. Впрочем, начали отступать все русские войска, стоявшие на западной границе.

   Жена некоторое время находилась при нем. «По дороге к Смоленску они остановились в маленькой деревне, где ночью Маргарите Михайловне приснился вещий сон. Толычеваруководствовалась семейными преданиями и записала его со слов Марьи Алексеевны Тучковой, родной племянницы Александра Алексеевича: «Тетка передавала мне столько раз подробности этого сна, что я помню даже все ее выражения». Тучковой приснилась рамка с начертанными кровью словами: «Ton sort se decider a Borodino»[3].Маргарита Михайловна разбудила мужа, крича, что его убьют в Бородино. Тучков успокоил ее, но сон повторился: ей приснилось, что в ее комнату пришли ее родители (отец нес на руках Колю), брат Константин и священник, чтобы сказать о смерти мужа. Маргарита Михайловна потребовала карту. Вместе с мужем она искала место с приснившимся названием, но не нашла. «Если Бородино действительно существует, — заметил Александр Алексеевич, — то, судя по звучному его имени, оно находится, вероятно, в Италии. Вряд ли военные действия будут туда перенесены: ты можешь успокоиться».//__ * * * __//

   Под Смоленском семья Тучковых понесла первую потерю: командуя своей бригадой, брат Александра — генерал-майор Павел Алексеевич Тучков 3-й — лично возглавил штыковую атаку Екатеринославского гренадерского полка, был тяжело ранен саблей в голову и штыком в бок и взят в плен французами.

   До этого в районе Лубино (Валутиной горы) корпус маршала Нея атаковал арьергард Барклая-де-Толли, прикрывавший отход русской армии от Смоленска. Именно здесь генерал П. А. Тучков 3-й на три часа задержал противника, но потом вынужден был доложить Михаилу Богдановичу, «что больше не может сдерживать натиск противника».

   В ответ Барклай-де-Толли резко сказал ему:

   — Возвратитесь на свой пост, и пусть вас убьют. Если же вы вернетесь живым, то я прикажу вас расстрелять.

   Генерал Тучков 3-й был очень храбрым человеком, и он не вернулся. Его бригада почти полностью была уничтожена, но приказ он выполнил. Лишь незначительное число его людей смогло отойти за реку Строгань, а сам израненный генерал, как мы уже говорили, попал в плен.

   После сражения он был представлен лично Наполеону, который оказался так восхищен его отвагой, что вернул ему шпагу. После этого император французов попросил Тучкова 3-го написать письмо своему брату Николаю, командиру 3-го пехотного корпуса, в котором выражалась готовность к началу переговоров с императором Александром. Письмо было передано в Санкт-Петербург, но ответа на него не последовало. В результате Павла Алексеевича отправили во Францию в качестве почетного военнопленного, и он смог освободиться лишь в 1814 году, когда русские войска победоносно вошли в Париж.

   Что касается двух других братьев, то Судьбе было угодно, чтобы Николай и Александр Тучковы стали участниками Бородинского сражения.

   26августа (7 сентября) 1812 года Александр и его старший брат — генерал-лейтенант Николай Алексеевич Тучков 1-й — оказались на левом фланге русской армии, в районе Багратионовых флешей, где было жарче всего. На исходе дня почти одновременно, неподалеку друг от друга, оба брата были смертельно ранены.

   Корпус Николая Тучкова 1-го был скрытно выдвинут в резерв левого фланга в Утицком лесу, но затем генерал Л. Л. Беннигсен вывел его из укрытия вперед. Корпус вел упорные бои за Утицкий курган с частями польского корпуса генерала Понятовского. Возглавив в критический момент сражения контратаку Павловского гренадерского полка, Тучков 1-й был тяжело ранен пулей в грудь.

   «Николая вынесли с поля битвы, и он скончался уже после нее, а судьба Александра была еще страшнее: французская бомба — начиненный порохом чугунный шар — попала в носилки, на которых солдаты выносили командира, и от его тела ничего не осталось — оно исчезло, растворилось в этом аду.»

   Итак, раненого Николая Алексеевича Тучкова 1-го отвезли в Можайск, а затем в Ярославль. Там он и скончался в ноябре 1812 года и был погребен на территории Толгского монастыря.

   Александру Тучкову 4-му выпала славная участь быть убитым с полковым знаменем в руках.

   Ряды Ревельского полка под шквальным огнем противника редели на глазах.

   Оставшиеся в живых уже перестали что-то понимать, и, казалось, ничто не могло поднять этих парализованных страхом людей в контратаку. Но тут Александр схватил знамя и крикнул своим солдатам:

   — Что, трусите, ребята? Так я один пойду.

   Они не дали ему пойти вперед одному. Они ринулись за ним, а через минуту раненый генерал упал, истекая кровью. Несколько солдат попыталось вынести любимого командира, но тут их всех настигло вражеское ядро.

   Участник сражения Ф. Н. Глинка потом написал: «Тело его не досталось в добычу неприятелю. Множество ядер и бомб каким-то шипящим облаком обрушилось на то место, где лежал убиенный, взрыло, взбуравило землю и взброшенными глыбами погребло тело генерала».//__ * * * __//

   Узнав о судьбе трех своих сыновей (Сергей Алексеевич Тучков 2-й в это время находился в рядах Дунайской армии адмирала Чичагова), матушка их, Елена Яковлевна, без крика и слез опустилась на колени, прошептав:

   — Господи, твоя воля.

   Потом она долго плакала, да так сильно, что ее глаза перестали видеть.

   Императрица, пораженная известием о том, что безутешная Тучкова от горя потеряла зрение, решила послать ей своего доктора. Но Елена Яковлевна отказалась от врачебной помощи, сказав:

   — Не надо. Мне больше смотреть не на кого!//__ * * * __//

   Весть о смерти Тучкова привез домой брат Маргариты, служивший адъютантом при генерале Барклае-де-Толли, но ни он, ни мать не решились сообщить ей об этом. Лишь Михаил Петрович, взяв маленького внука на руки, вошел к дочери в комнату и сказал:

   — Сбереги себя для сына. Это все, что тебе осталось от твоего Александра. Твой муж пал героем на Бородинском поле.

   После этого несчастная женщина впала «в состояние нечувствия и была безразлична ко всему окружающему».

   Что тут говорить, страшный сон сбылся, но Маргарита Тучкова отказывалась в это верить. А потом из письма генерала П. П. Коновницына она узнала, что ее муж погиб в районе Багратионовых (Семеновских) флешей. Более того, генерал приложил к своему письму карту, указав крестиком примерное место гибели Тучкова 4-го.

   Отметим, что Коновницын был командиром дивизии, в которой служил Александр, а еще он был близким родственником Нарышкиных, ибо его дочь Елизавета была замужем за Михаилом, родным братом Маргариты. Но даже он ничего не мог сказать точно: после Бородинского сражения армия спешно отступила к Москве, и позаботиться о погибших не было никакой возможности.

   И все же в голове у Маргариты прочно засела мысль о том, что она, может быть, найдет останки своего погибшего мужа.

   Как бы то ни было, в начале ноября, оставив маленького сына родственникам, она приехала на место сражения.

   Сейчас невозможно себе представить то, что увидела эта несчастная женщина на Бородинском поле. Вернее, можно попытаться, прочитав, например, пронзительные по своей трагичности воспоминания графа де Сегюра, отступавшего в 1812 году вместе с наполеоновской армией через эти места.

   Он пишет: «Миновав Колочь, все угрюмо подвигались вперед, как вдруг многие из нас, подняв глаза, закричали от удивления. Мы все сразу стали осматриваться; перед намирасстилалась утоптанная, опустошенная, разоренная почва; все деревья были срублены на несколько футов от земли; далее виднелись холмы со сбитыми верхушками — самый высокий из них казался самым изуродованным. Мы находились словно на погасшем и разбросанном вулкане. Земля вокруг была покрыта обломками касок, кирас и оружия, сломанными барабанами, обрывками военных мундиров и знамен, обагренных кровью.

   На этой всеми покинутой почве валялось около тридцати тысяч наполовину обглоданных трупов. Надо всем этим возвышалось несколько скелетов, застрявших на одном из обваливавшихся холмов. Казалось, что смерть утвердила здесь свое царство: перед нами был ужасный редут, отбитый Коленкуром и послуживший ему могилой. Тогда в бесконечном и печальном ропоте послышались слова: “Это — поле великой битвы!..” Император проехал быстро. Никто из нас не остановился: холод, голод и неприятель гнали нас вперед; проходя мимо, мы повернули головы, бросив печальный и последний взгляд на эту огромную могилу наших товарищей по оружию, которых мы бесплодно принесли в жертву и которых следовало покинуть навсегда».

   Не правда ли, страшное зрелище? А теперь подумаем, каково было увидеть все это тридцатилетней женщине, нервной и до болезненности впечатлительной от природы.

   Русский офицер Ф. Н. Глинка в своих «Очерках Бородинского сражения» вспоминает: «Но вот, под заревом пожара небывалого, при блеске костров, являются два лица на поле Бородинском. То была женщина стройная, величавая, то был отшельник, облаченный в схиму. Оба в черных, траурных одеждах. У нее блестит на груди крест, на нем везде видны символы смерти — изображения черепа и костей адамовых. Между костров огненных, по берегам молчащего Огника идут они, молчаливые, ночью, под бурею. Она — с запасомсвоих слез; он — с фиалом святой воды и кропильницею. И плачет, и молится жена, и молится, и окропляет водою жизни смиренный отшельник, живой мертвец, тех мертвецов безжизненных. И вот чьи слезы, чьи благословения, под ризою черной осенней ночи, под бурею, раздувающею костры, напутствуют в дальний, безвестный путь тех потомков древних рыцарей, тех генералов и герцогов, тех великанов нашего времени, которые, по какому-то непонятному, обаятельному действию исполинской воли чародея, пришли со своими войсками, со своими колоннами, чтоб положить кости на русской земле, и предать те кости на пищу русскому огню, и отдать пепел тех костей на рассеяние ветрам подмосковным. И тот отшельник, схимник соседственного монастыря, и та женщина, вдова генерала Тучкова, среди исполнителей обязанности общественной были единственными представителями любви, высокой, христианской любви!»

   «Нагибаясь едва ли не к каждому обезображенному трупу, Маргарита Михайловна пыталась различить дорогие черты, а ее спутник кропил вокруг святой водой».

   Два дня поисков на этом огромном «кладбище без гробов» ничего не дали — тело мужа ей найти так и не удалось. Это и понятно, ведь только около флешей, в самом центре недавнего сражения, лежало около двадцати тысяч трупов, «:исклеванных птицами, объеденных волками, ограбленных мародерами, застывших в самых разнообразных позах среди десятков тысяч убитых лошадей».

   Это было самое пекло. Настоящий ад.

   Но неудача поисков не огорчила ее. Напротив, она возродила надежду. А вдруг он не погиб? А вдруг произошла какая-то ошибка? А вдруг он, как и брат, в плену у французов?

   Вернувшись домой, Маргарита продолжала верить. Она постоянно просыпалась посреди ночи и бежала во двор. Ей казалось, что Александр вот-вот появится у ворот, и она хотела быть готовой его встретить. Родственники чуть ли не силой возвращали ее домой, искренне опасаясь за ее рассудок.

   Но она не сошла с ума. Она продолжала жить, еще примерно год искренне веря в то, что ее муж жив, и эта вера придавала ей силы.

   Ф. Н. Глинка в «Очерках Бородинского сражения» пишет: «На одной из батарей Семеновских (на среднем реданте) Маргарита Тучкова, отказавшись от всех прав (а их так было много!) и притязаний на счастье мирское, сняв светлые одежды мирянки и надев черные монахини, построила храм и устроила общину, в которой живут и молятся смиренные инокини. Под сводом этого храма, на левой стороне, стоит памятник Александру Тучкову, и в нем сохраняется икона Божией Матери. С этой иконой был он во всех походах до Бородинского сражения, и во всех походах сопровождала его супруга, до смерти верная и по смерти с ним неразлучная!»

   Поняв в конце концов, что муж не вернется и даже похоронить его по-христиански не получится, Маргарита Михайловна решила построить церковь на том месте, что было окроплено кровью Александра и орошено ее вдовьими слезами. Для этого она продала свои бриллианты, получила еще 10 000 рублей от императора Александра I и принялась за строительство. «Земля, на которой стояли полки Тучкова, принадлежала трем владельцам. Маргарита Михайловна, решив построить там храм, хотела ее выкупить, но помещики отдали землю бесплатно».

   С. Н. Глинка в своих «Записках» рассказывает: «Маргарита Михайловна Тучкова после двенадцатого года встретила императора Александра I на перевозе через Оку, и государь спросил, чего она желает? Горестная вдова отвечала, что она желала бы соорудить церковь там, где в 1812 году был убит ее муж. Дано было дозволение. Маргарита Михайловна немедленно соорудила храм.<.>Не думала она тогда, что в стены новосозданного храма перейдет и последняя надежда земной ее жизни».

   «Для удобнейшего наблюдения за производством работ» она вместе с сыном поселилась рядом в небольшом домике, больше похожем на сторожку, и жила там, пока к 1820 году не была возведена Спасская церковь, задуманная в традициях русского классицизма в форме античной усыпальницы.

   Официальное название этой церкви — церковь Спаса Нерукотворного Образа (Нерукотворный Образ Спасителя — это полковая икона Ревельского полка, во главе которого погиб генерал Тучков 4_й).

   Сначала на месте гибели Александра была построена небольшая часовня, и лишь потом на этом же месте был возведен храм во имя Спаса Нерукотворного. Отметим, что это был первый памятник, сооруженный в память русских солдат и офицеров, павших на Бородинском поле.

   В 1820 году церковь была освящена архиепископом Августином, а 26 августа, в годовщину Бородинского сражения, в нише, справа от иконостаса была помещена икона Спаса Нерукотворного. Слева от входа, над символической могилой генерала поставили белый мраморный крест с надписью у подножия: «Помяни, Господи, во Царствии Твоем Александра, на брани убиенного».

   И потянулись сюда люди. В основном это были вдовы, хотевшие помолиться за своих убитых в Бородинском сражении мужей. Да и сама Маргарита Михайловна стала все больше и больше времени проводить в этом скорбном для нее месте. Она и после смерти мужа хотела оставаться с ним неразлучной.

   В это время у Маргариты была лишь одна сила, призывающая ее к жизни, — их с Александром маленький сын Николенька.

   Среди реликвий, которые бережно хранятся сейчас в Спасо-Бородинском монастыре, есть написанная девятилетним Николаем Тучковым записка: «Маменька! Жизнь моей жизни! Если бы я мог показать Вам свое сердце, то Вы увидели бы начертанное на нем Ваше имя!»

   Но Судьба уже уготовила несчастной женщине еще один удар: в 1826 году умер от скарлатины пятнадцатилетний Николенька. Не стало ее единственного и горячо любимого сына, в котором с каждым месяцем все явственнее проступали черты Александра. Маргарита Михайловна так гордилась им. Недавно его приняли в Пажеский корпус. Казалось, жизнь налаживается, время залечивает раны.

   И что самое ужасное — консилиум врачей не нашел состояние ребенка опасным, «один из докторов головой ручался за выздоровление». А уже следующей ночью Николеньки не стало.

   1826год стал для Маргариты Михайловны роковым.

   По делу декабристов в Сибирь на каторгу пошел ее младший брат Михаил.

   В 1823 году он стал полковником, связался с декабристами, вступил в Союз благоденствия и Северное общество. А кончилось все тем, что его осудили на восемь лет каторги.Вместе с ним последовала в Забайкалье и его жена Елизавета Петровна (урожденная Коновницына).

   Но и это еще было не все — не выдержав испытания, умерла мать Маргариты Михайловны.

   «В 1826 году, — свидетельствует С. Н. Глинка, — умер сын Маргариты Михайловны, и я сопровождал ее на Бородинское поле для отдания последнего долга юноше. Не могу изъяснить того чувства, которое глубоко навсегда запало в мою душу, когда в первый раз после 1812 года въехал я на равнины Бородинские: мне казалось, что каждый поворот колеса попирает прах тысячи жертв. Вся отшельническая жизнь вдовы и матери заключалась в стенах храма. Войдя в него, вы увидите на левой стороне памятник, воздвигнутый супругу: в средине сияет образ Божией Матери, бывший с А. А. Тучковым во всех походах, а направо — гробница юного его сына с надписью, в которую перешла вся жизнь вдовы-матери: “Се аз Господи!”»

   После похорон сына под сводами Спаса Нерукотворного, в склепе храма, ничто уже не держало ее в миру, и все сосредоточилось для нее на Бородинской земле.

   Когда ее спросили, как она смогла вынести весь ужас своего положения, Маргарита Михайловна ответила: «Я никогда не думала о том, что здесь со мной будет, а только о том, что уже было. Бывшее здесь слишком сроднилось со мной. Сперва я очень занята была постройкой церкви, для себя же поставила малый домик в виде сторожки, куда приезжала только на время, чтобы наблюдать за работами. Со мной жила одна добрая старушка, которая хотя и была чужда нам по вере и племени, однако посвятила себя совершенно нашему семейству».

   Этой доброй старушкой была, судя по всему, гувернантка ее покойного сына Тереза Бувье[4].

   И все же, признаем, было очень тяжело. Страдания порой казались ей совершенно невыносимыми. Плюс ко всему — однообразие, один день похожий на другой, и ничего, кромеслужб, молитв, рукоделия и чтения. «Вот и вся жизнь! — написала она одной из своих подруг. — Скучно жить — страшно умереть. Вот предмет для размышления».

   «Так продолжалось до тех пор, пока к ней не приехал митрополит Филарет — святитель редких человеческих достоинств. Он сумел внушить Маргарите мысль, что она ведет жизнь нехристианскую, что ее боль — лишь частичка общей боли: ведь кругом столько горя, столько таких же, как она, вдов, сирот и несчастных людей, и нужно отдать себя служению им, страждущим».

   Так Маргарита Михайловна отдалась главному делу всей своей последующей жизни — устройству нового женского монастыря, где, лишившись самых близких людей, она решила навсегда поселиться.

   А ведь первоначально у нее не было замысла создавать монастырь. «Она приютила старика Горленко, а в дальнейшем собиралась открыть богадельню для инвалидов — ветеранов Отечественной войны 1812 года. Помимо Бувье у Тучковой была горничная из Дерпта[5],лютеранка, которая затем крестилась в православие и постриглась под именем Деввора. Но каждый день к сторожке приходили нищие, и Маргарита Михайловна никому не отказывала в помощи. Молва о “доброй барыне” распространялась по округе очень быстро».

   Женщины собирались к ней по-разному. Например, однажды во время поездки верхом она встретила телегу, на которой везли стонавшую женщину. Кучер пояснил, что муж ее, пьяница, постоянно избивает ее и двух дочерей. Маргарита Михайловна взяла женщину с дочерьми к себе и построила для них домик. Вскоре вокруг стали появляться новые домики, в которых начали селиться девицы и вдовы, желавшие молитвенной тишины.

   Постепенно маленький дом вдовы генерала Тучкова стал центром целой колонии, где жили женщины, искавшие утешения и понимания среди таких же — несчастных и обездоленных войной. Шли и крестьяне из соседних деревень — кто за советом, кто за духовной помощью.

   А затем Маргарита Михайловна освободила всех крестьян в своем тульском имении: она дала им «права вольных хлебопашцев с тем, чтобы они платили по две тысячи ассигнациями в год». Кроме того, она продала половину имения в Ярославской губернии за 20 000 рублей. Полученные от продажи средства пошли на содержание общины.

   Но жили все равно очень бедно, однако Маргарита Михайловна была бодра: «Господь не оставит, да и нам ли жаловаться? Трапеза не затейлива, а зато каков хор!»

   В 1833 году, по ходатайству митрополита Филарета Московского (Дроздова), поселение было зарегистрировано как Спасо-Бородинская община, а точнее — «Спасо-Бородинское богоугодное общежитие для 20 женщин».

   Желая преобразовать свою общину, устроенную на месте гибели мужа, в монастырь, Маргарита Михайловна «подала на Высочайшее имя прошение от 6 декабря 1836 года о дозволении ввести в Спасо-Бородинском общежитии монашеское пострижение. Вместе с этим Тучкова ходатайствовала, чтобы ей позволено было обратить свою пенсию, состоявшуюиз 1800 рублей в год, навсегда в пользу обители. На эти просьбы Тучковой было по Высочайшему повелению объявлено, что к исполнению желания ее препятствий не будет, если Святейший Синод представит о том доклад на Высочайшее утверждение.

   По этому Высочайшему указанию Тучкова обратилась со своею просьбой в Святейший Синод.<.>

   Порядок, введенный в общежитии, и призрение общиною больных и беспомощных были причиною того, что количественный состав общежительниц вскоре далеко превзошел первоначально предположенную цифру, так что в 1837 году сестер вместо 20 было уже 56. В этом году начали возводить в общине ограду и на ней предполагали выстроить каменную колокольню».

   Вскоре сама Маргарита Михайловна приняла малое пострижение и стала инокиней Меланией. «Обряд проходил в Троице-Сергиевой лавре. Митрополит Филарет дал ей на счастье свою рясу и келейную камилавку[6]».

   В 1838 году община была преобразована в Спасо-Бородинский общежительный монастырь 2-го класса.

   К 1874 году возвели полный ансамбль монастырских строений, в том числе и зимнюю церковь Филарета Милостивого, колокольню при Спасской церкви, собор Владимирской иконы Божией Матери (доминанта архитектурного ансамбля монастыря) и церковь Усекновения Главы Иоанна Предтечи при новой монастырской трапезной. Все упомянутые здания сохранились до нашего времени (первоначальные интерьеры, правда, были утрачены).

   28июня 1840 года состоялось пострижение инокини Мелании в мантию с именем Мария, а на следующий день основательница и попечительница богоугодного общежития на Бородинском поле была возведена в сан первой игумении Спасо-Бородинского монастыря.

   Игумения была добра и ровна со всеми, ничем не выделяя себя среди подруг по несчастью. При этом, как пишет в своих «Воспоминаниях» барон А. И. Дельвиг, «Маргарита Тучкова была женщина светская, и в монастыре не было никакого порядка. Монахини уходили куда и когда хотели, а вее собственной келье допускались музыка, светские песни и танцы. С другой стороны, Тучкова имела значение при Высочайшем дворе и умела собирать большие подаяния для монастыря».

   Не было никакого порядка? Когда митрополит Филарет уже после смерти Маргариты Михайловны «стал расспрашивать о стиле управления монастырем, монахиня София сказала ему, что Тучковой не хватало необходимой для настоятельницы строгости. Митрополит заключил из ее слов, что это замечание “не оскорбительно и не несправедливо поотношению к Марии”. Сестры относились к ней, как к матери. Когда Маргарита Михайловна сломала руку по дороге в Москву, все рыдали и порывались ехать к ней, а когда накануне Сочельника ее не было в монастыре, ни у кого не было праздничного настроения. Сестры любили собираться вместе в келье настоятельницы, где читали, шили, вязали, “все работали, болтая”, во всем была домашняя, теплая атмосфера. Причем послушницы, самые юные из сестер, садились на ковре у ног матушки».//__ * * * __//

   В 1837 году на Бородинском поле отмечался 25-летний юбилей войны 1812 года. При этом проходили парады, присутствовало множество гостей во главе с императором Николаем I.Для Маргариты Михайловны это празднование оказалось слишком тяжелым, и она слегла. Ей было так плохо, что она не смогла подняться даже тогда, когда государь пришел навестить больную. Прощаясь, он спросил, что можно было бы сделать для нее. Она попросила лишь об одном — отпустить на волю ее брата-декабриста Михаила.

   Вряд ли эта просьба понравилась Николаю I, но отказать Тучковой он не смог. Вскоре брат вернулся с каторги и стал рядовым солдатом в Кавказском корпусе. В этом качестве он участвовал в боевых действиях против горцев, вновь получив за храбрость офицерский чин. После этого он вышел в отставку и до конца жизни жил в имении своей жены в Тульской губернии.

   Умерла игумения Мария 29 апреля 1852 года. Причиной смерти стал общий упадок сил, отек в ногах и болезнь сердца, сочетавшиеся с кашлем и приступами удушья.

   До последних дней своей жизни она жила в доме напротив усыпальницы мужа и сына. Словно предчувствуя кончину, незадолго до смерти, она сожгла остававшиеся у нее письма мужа, не желая, чтобы их потом читали посторонние люди.

   Она была похоронена 5 мая в той же церкви Спаса Нерукотворного Образа. Скорбь сестер по умершей настоятельнице была столь сильна, что «отпевание заканчивали без хора, так как монахини не могли петь по причине слез».

   А через 22 года после ее смерти один старичок из соседнего села Семеновского вспоминал: «Много лет прожил я на белом свете, а такой болезной души еще не видывал. Когда она скончалась, что в обители, что в окружных селах стон стоял, потому что она нам всем была мать родная».//__ * * * __//

   В 1896 году в церкви Спаса Нерукотворного Образа был погребен и брат Маргариты Михайловны — Александр Нарышкин. Таким образом, Спасская церковь стала усыпальницей Тучковых-Нарышкиных.

   Ежегодно 12 мая (по новому стилю), в день кончины Маргариты Михайловны Тучковой у ее могилы служится панихида.

   После ее смерти в доме все было оставлено нетронутым. В таком состоянии дом находился до 1930 года, когда монастырь, в котором за десять лет до этого жило до 270 сестер, был закрыт. В нем была размещена сельскохозяйственная коммуна им. Ворошилова, все было разграблено или уничтожено, а в том, что осталось, устроили зернохранилище.

   До 1941 года монастырь использовался как школа и общежитие, а при немецкой оккупации — как госпиталь. В январе 1942 года в ходе боев домик Маргариты Михайловны сгорел.

   В 1950_е годы в монастыре была устроена машинно-тракторная станция.

   Реставрация монастыря началась в 1972 году. 16 августа 1992 года в его стенах была возобновлена Спасо-Бородинская женская православная обитель (ряд помещений сейчас используется совместно с Бородинским музеем-заповедником). «Новое поколение инокинь пришло в его священные стены, возрождается монастырская жизнь. Вокруг монастыря,да и внутри стен бережно сохраняются военные траншеи и укрепления — монастырский ансамбль неразрывно связан с местом великой битвы и немыслим вне его».

   В 1994 году был заново выстроен домик Маргариты Михайловны (в нем открыт музей игумении Марии), в 1996–1997 годах недалеко от монастыря была поставлена деревянная часовня ее памяти.

   Глава 3. Заблуждения сердца и ума генерала Жюно и его жены Лоры

   Генерал Андош Жюно, герцог д’Абрантес, в 1812 году командовал 8-м (вестфальским) корпусом армии Наполеона. А его женой к этому времени была Лора Пермон, герцогиня д’Абрантес.//__ * * * __//

   Ее полное имя было Лора-Аделаида-Констанция. Она родилась в Монпелье и являлась дочерью мадам Панории Пермон, близкой подруги Летиции Рамолино, матери Наполеона.

   Пермоны, как и Бонапарты, были корсиканцами. Панория, однако, происходила из древнего греческого императорского рода Комненов, которые в XVII столетии вместе с несколькими приверженцами укрылись на Корсике.

   Отец Лоры, Николя-Шарль Пермон, занимал должность поставщика провианта на Корсику. Затем в течение восьми лет участвовал в войне за независимость Америки, сколотив себе там неплохое состояние. Позднее Панория вместе с мужем и тремя детьми переехала в Монпелье, где Николя-Шарль получил пост сборщика налогов. Революция полностью разорила семью, и отец Лоры, лишь чудом избежав гильотины, превратился из крупного чиновника в заурядного нотариуса. Спасаясь от преследований, он вынужден был переехать с женой и детьми в Тулузу. Умер Николя-Шарль Пермон, не оставив после себя практически ничего.

   Все заботы о семье взял на себя старший брат Лоры Альбер. Юноша некоторое время был личным секретарем Кристофано Саличетти, члена Конвента от Корсики, затем, находясь при главной квартире, принимал участие в Итальянском походе генерала Бонапарта. Он прекрасно играл на арфе, пел, говорил по-итальянски так же хорошо, как и по-французски. При этом, будучи левшой, отменно фехтовал.

   Сестра Лоры Сесилия в 1794 году вышла замуж в Тулузе за некоего месье Жуффра и родила в январе 1796 года мальчика, названного Адольфом. Жуффр был боевым офицером, любимцем генерала Дюгоммье, личным другом таких известных личностей, как будущие маршалы Ожеро, Ланн и Бессьер. Женившись, он решил уйти в отставку, чтобы быть все время ссемьей. Друзья отговаривали его, убеждая не губить удачно складывавшуюся карьеру. Жуффр все же настоял на своем и в двадцать четыре года стал гражданским лицом. Но семейная жизнь его не была долгой и радостной: его жена, сестра Лоры, женщина кроткая и набожная, внезапно умерла, оставив грудного младенца на руках несчастного мужа.

   Лора не была красавицей. Некоторые авторы, например, даже утверждали, что лицо ее было «неприятным». Впрочем, и сама Лора признавала это. Однако неоспоримыми ее достоинствами были красивые волосы и зубы, чего, кстати, нельзя было сказать об избраннице Наполеона Жозефине. Кроме того, она была одной из самых «одаренных умственными способностями женщин при дворе первого консула и императора».//__ * * * __//

   Есть версия, что Наполеон до своего увлечения Жозефиной подумывал жениться на матери Лоры, муж которой к тому времени уже умер. Свадьба не состоялась, однако будущий император сохранил привязанность к семейству Пермон и покровительствовал Лоре, всю жизнь исполняя многие ее прихоти.

   Обстоятельства неудачной попытки Наполеона жениться на мадам Пермон описываются Эдмоном Лепеллетье: «Бонапарт сделал усилие улыбнуться и со смущенным видом сознался, что действительно судьба родных сильно беспокоит его. Затем, склонясь к ручке мадам Пермон, он оставил на ней два горячих поцелуя и сделал признание, что решил сблизиться с ее семьей родственными узами, самая же заветная мечта его — сочетаться самому с нею узами любви, как только окончится срок ее траура по мужу.

   Застигнутая врасплох таким неожиданным признанием, мадам Пермон засмеялась ему прямо в лицо.

   Бонапарт, казалось, обиделся, и, чтобы загладить неловкость, мадам Пермон поспешила объясниться.

   — Мой милый Наполеон, — сказала она, беря покровительственный, материнский тон, — поговорим об этом серьезно! Вы находитесь в заблуждении относительно моего возраста, ияне сознаюсь вам, сколько мне лет; пусть это останется моим секретом, моей маленькой слабостью. Скажу вам только, что я гожусь в матери не только вам, но и вашему брату Жозефу. Поэтому оставим шутки, в ваших устах они огорчают меня».

   Планы Бонапарта в бытность его простым провинциальным генералом были поистине «наполеоновскими»: он «даже помышлял поженить свою сестру [Полину. — Авт.] с сыном госпожи Пермон.<.>Одновременно он попросил руки Лоры для своего брата Луи. Но госпожа Пермон только посмеялась, когда это предложение было ей сделано».//__ * * * __//

   Наполеон часто бывал в доме своих старых корсиканских знакомых Пермонов. Семьи Буонапарте и Пермон были в очень близких отношениях, в частности отец Наполеона Шарль ди Буонапарте скончался весной 1785 года в доме мадам Пермон в Монпелье.

   Многие якобинцы, недовольные новым настроением умов в Париже, особенно же корсиканцы, собирались в доме у мадам Пермон. Кристофано Саличетти, у которого ее сын состоял личным секретарем, разумеется, пользовался в этом доме особенным влиянием. Пермоны переехали в Париж чуть раньше Наполеона, и Панория принимала самое теплое участие в судьбе безработного генерала.

   Кто такая была эта Панория Пермон? Вдова дельца, разбогатевшего на военных поставках, она имела сына, очень ее любившего и зарабатывавшего не менее денег, чем в свое время его отец, что позволяло ей жить в относительном достатке. Красивая, обворожительная, интригующая, она основала салон, в котором бывало больше мужчин, чем женщин. В итоге генерал Бонапарт стал бывать почти только у мадам Пермон.

   Неоднократно бывал в доме мадам Пермон на улице Сент-Круа и адъютант Наполеона Андош Жюно. Играя с ее дочерью, двенадцатилетней Лулу, Жюно и не подозревал, «что та девочка, которую он качал на своих коленях, станет впоследствии его женой».//__ * * * __//

   Но сначала Жюно был влюблен в Полину Бонапарт. Ее семья в то время уже жила в Марселе, и юная Полетта притягивала к себе молодых людей, как магнит. Естественно, адъютант Наполеона лейтенант Жюно часто бывал в ее доме.

   Внешне Жюно обладал всем, чтобы не остаться незамеченным. Да и сам он отнюдь не был склонен преуменьшать свои достоинства. Как и многие молодые люди его возраста, Жюно мечтал найти себе подругу и познать любовь во что бы то ни стало. Однако это оказалось поначалу нелегким делом, ведь юноша, проведший несколько лет своей пока еще не столь долгой жизни в бесконечных походах и сражениях, совсем не знал, как завязываются любовные связи.

   Полина Бонапарт была на девять лет моложе Жюно, и она вскружила ему голову до такой степени, что, пока, как утверждает Ги Бретон, «все остальные с легкостью добивались милостей молодой корсиканки», Жюно «молча сгорал от любви».

   И вот однажды вечером, весь пунцовый от охваченного волнения, Жюно решил рассказать обо всем своему генералу.

   Наполеон и Жюно были не просто генерал и его адъютант, они были старыми боевыми товарищами (познакомились во время осады Тулона, после которой Наполеон стал генералом). «Сердце Жюно было наполнено чувствами, которыми человеку обычно требуется поделиться с другом. Но Бонапарт уже давно знал его тайну: ему было известно, что Жюно был безумно влюблен».

   Жюно спросил, может ли он просить руки сестры Наполеона. Но тот не сказал в ответ ни «да», ни «нет».

   Жюно стал утверждать, что скоро станет богатым, ибо отец обещал ему неплохое наследство. Но Наполеон лишь рассмеялся в ответ.

   — Твой папаша, — сказал он, — находится в прекрасном здравии, и ждать от него наследства тебе придется еще довольно долго. А пока же у тебя ничего нет, кроме лейтенантских эполет. Что же касается Полетты, то у нее нет и этого. Давай же подведем итоги: ноль плюс ноль равняется ноль. А это значит, что вы не можете пожениться сейчас. Нужно подождать до лучших времен.

   «Жюно пытался настаивать, но Бонапарт не желал ничего слушать. На этом проект женитьбы и остановился».

   Несчастный Жюно вынужден был смириться. А что ему еще оставалось?..//__ * * * __//

   А потом Жюно вместе с армией Наполеона воевал в Италии и Египте, стал генералом и военным комендантом Парижа. И вот тогда-то Наполеон совершенно справедливо заметил, что теперь тому необходимо жениться.

   — Это необходимо не только для достоинства места, которое ты теперь будешь занимать, — говорил он Жюно, — я знаю тебя и требую этого для твоей же собственной пользы.

   Наполеон советовал Жюно «жениться на богатой невесте, потому что он любил, чтобы его чиновники могли представительствовать с блеском, а содержание<.>дома в таком городе, как Париж, стоило много денег.

   Однако Жюно прежде всего хотел жениться на такой девушке, которая бы ему нравилась. И его выбор вскоре пал на подросшую к тому времени Лулу Пермон, у матери которой несколько лет назад он и его генерал нашли такой радушный прием.

   Бонапарт вначале был не согласен на подобный брак, потому что у невесты не было совершенно никакого состояния, но Жюно не позволил вмешиваться в свои сердечные дела никому, даже Первому консулу, и так как последний всегда питал дружеские чувства к семье Пермон, то в конце концов он вынужден был дать свое согласие».

   Итак, выбор Жюно пал на Лулу Пермон. Но это легко сказать, — на самом деле процесс выбора был достаточно мучительным.

   Обратить внимание на юную Лулу Пермон Жюно посоветовала приятельница ее матери мадам д’Орсе.

   — Вы уже были у Пермонов? — спросила однажды мадам д’Орсе у Жюно.

   — Нет, и упрекаю себя за это каждый день, — ответил генерал, — но что означает этот ваш вопрос?

   — А то, что ее дочь, как мне кажется, была бы для вас лучшей невестой.

   — Ее дочь? — удивился Жюно. — Но она была еще совсем ребенком, когда я отправлялся в Египет.

   — Теперь это уже не ребенок, а премилая девушка шестнадцати лет.

   — Девица Лулу, кажется, так ее звали, верно? Создание прихотливое, избалованное и несносное. Нет, нет, покорнейше благодарю!

   Такова была первая реакция Жюно, но затем аналогичный совет он получил и от другой дамы, с которой он также поделился своей проблемой. Мадам Гамелен также порекомендовала ему обратить внимание на юную Лоретту Пермон.

   «Жюно расхохотался, девица Пермон как будто преследовала его. Но мысль о том, что нужно хотя бы посмотреть на нее, прочно засела у него в голове».

   Впервые после возвращения из Египта Жюно посетил дом Пермонов 21 сентября 1800 года. Принят он был очень хорошо, всем были крайне интересны его рассказы о Египте и о тамошних обычаях.

   Затем Жюно стал приезжать в дом Пермонов практически каждый вечер, активно общаясь с матерью Лоретты и ее братом Альбером, которых он давно и хорошо знал.

   Последний, кстати, принимал активнейшее участие в попытках сближения сестры и Жюно, бывших знакомыми уже пять лет, но сближения этого так и не происходило. Лулу практически не помнила Жюно, да и он сам, крайне смущаясь, старался обходить девушку стороной.

   Все вокруг уже судачили о предстоящей свадьбе, предвкушая интересное событие. В светском обществе вообще очень любят рассуждать о любви, ибо сия материя заманчивая и сама по себе нерасторжимо связана со злоречием и почти всегда составляет его подоплеку. Но Жюно и Лора, несмотря на всеобщие ожидания, так и не обмолвились и парой слов.

   Так продолжалось одиннадцать дней. Наконец, Жюно, поддерживаемый Альбером, решился попросить у мадам Пермон руки ее дочери:

   — Даю вам слово честного человека, что я сделаю ее счастливой. Я смогу предложить ей жребий, достойный ее самой и вашего семейства. Мадам Пермон! Отвечайте мне с такой же откровенностью, с какой говорю я! Отвечайте: да или нет?

   — Любезный генерал! — последовало в ответ. — В моих словах вы найдете всю откровенность, какой требуете. Признаюсь, что за несколько минут до вашего приезда я говорила Альберу: вы тот человек, которого больше всех хотела бы я назвать своим зятем. Но Лулу еще очень молода, а ее приданое слишком бедно. И потом, что скажет по этомуповоду Первый консул? Согласен ли он?

   — В этом вопросе я обойдусь без него! — гордо заявил Жюно. — Я уже не ребенок. В важнейшем деле жизни я должен советоваться только с самим собой.

   Однако, поразмыслив, Жюно все же счел благоразумным поехать в Тюильри к Наполеону, и первая реакция того на заявление Жюно оказалась негативной:

   — Но это невозможно! Жениться на Лулу? Но сколько ей лет? Жюно, ты заключаешь невыгодный союз.

   Затем, несколько поостыв, Наполеон смягчился и объявил, что дарит Жюно крупную сумму денег на приданое и на свадебные подарки.

   Пожелав Жюно семейного счастья, Наполеон, смеясь, заключил:

   — Но у тебя будет ужасная теща!

   У него были все основания для подобного заключения.//__ * * * __//

   Венчание Лоры Пермон и Андоша Жюно состоялось 30 октября 1800 года в полночь в церкви Сен-Луи д’Антэн рядом с домом Пермонов.

   Казалось бы, полночь — достаточно странное время для венчания. Но на этом настоял Наполеон. Почему? Потому что для него было «невозможно, чтобы человек, пользующийся благосклонностью Первого консула, мог быть замечен за отправлением религиозного обряда среди бела дня».

   Сам Жюно, будучи по натуре республиканцем, также хотел заключить брак по новым правилам. У него был друг, месье Дюкенуа, мэр 9_го округа Парижа. Он был готов в любое время надеть свою трехцветную ленту и расписать молодоженов. Но тут решительно встала в позу мадам Пермон: только венчание и только в церкви!

   Жюно пришлось уступить, но утром 30 октября он все же направился с Лорой в мэрию. Жениха в качестве свидетелей сопровождали два его адъютанта — Лаллеман и Бардэн. Свидетелями со стороны невесты были Вилльманзи и Лекьен де Буа-Кресси — старые друзья отца. Месье Брюнетье, опекун Лоры, стал ее посаженым отцом.

   В полночь в церкви были только самые близкие: родители, братья с женами и сестры с мужьями.

   На следующий день к Жюно в гости пришли его боевые друзья — Ланн, Дюрок, Бессьер, Рапп, Белльяр, Бертье, Лавалетт, Эжен де Богарне. Жюно познакомил их со своей избранницей, а 12 ноября дом молодоженов посетил Наполеон.

   Он дал своему другу 100 000 франков, а невесте подарил обстановку стоимостью в 40 000 франков.

   Со стороны Пермонов брат Альбер дал в приданое из своих денег 60 000 франков, а старик де Буа-Кресси, уже давно и безнадежно мечтавший жениться на мадам Пермон, — 50 000 франков.//__ * * * __//

   В то время как Жюно был занят на службе, его семнадцатилетняя жена «сумела собрать вокруг себя кружок видных людей. Ее салон, как когда-то салон ее матери, сделался вскоре одним из самых значительных и излюбленнейших в Париже.

   У нее постоянно толпились и французы, и иностранцы, причем некоторые из них были не особенно расположены к Первому консулу. Когда Наполеон выставлял ей на вид, что у нее собирается уж слишком чисто английское общество, она смеялась над ним и продолжала принимать у себя это общество.

   Лоретта была «очаровательным центром этого кружка, блистая своим живым умом, остроумием, а иногда и ядовитой насмешливостью. Наполеон называл ее маленькой язвой».

   Находясь в 1801 году постоянно в Париже, Жюно и Лора не забывали и о том, что они счастливые молодожены, и им довольно быстро удалось решить вопрос, никак не дававшийся, несмотря на все их усилия, Наполеону и Жозефине.

   Приятная обстановка способствует любви. Уже весной Лора поняла, что беременна, а ближе к осени это стало очевидно и для всех окружающих.

   В честь первой беременности Лора получила от Жюно в подарок загородный дом в Бьевре (он принадлежал когда-то первому камердинеру короля). Жюно заплатил за него 90 000 франков — большую часть приданого, полученного от Наполеона.

   Сразу после наступления нового 1802 года, а именно 5 января, у супругов Жюно родился первенец. Рожала Лора мучительно. Жюно, не находивший себе места в доме на улице Верней от ее криков, явился к Наполеону в Тюильри и, чуть не плача, взмолил:

   — Мой генерал, моя жена рожает, няне могу больше оставаться дома. Ее крики выворачивают мне душу!

   — И ты пришел ко мне набраться храбрости? — спросил Наполеон. — Хорошо, хорошо, друг мой. Бедняга! Как ты взволнован! О, женщины, женщины! Но ты правильно сделал, что пришел ко мне, смею тебя уверить.

   Наполеон продолжал говорить «так добродушно и трогательно в подобную минуту, что Жюно пришел в умиление и почти плакал. Он, конечно, любил своего генерала<.>но когда Наполеон в такие минуты и так разделял душевные страдания, он должен был покорить сердце всякого, и даже того, кто не был бы еще предан ему телом и душой».

   Жюно провел у Наполеона около часа, пока его старший адъютант Дебан де Лаборд не примчался и не доложил, что мадам Жюно родила девочку и чувствует себя хорошо.

   При этом известии будущий император обнял своего друга и сказал:

   — Теперь ступай поцелуй свою дочь. — Сделав ударение на слове «дочь», Наполеон добавил: — Передай мои наилучшие пожелания своей жене, Жюно, но заметь, что я сердитна нее дважды. Во-первых, она не произвела солдата для Республики, а во-вторых, из-за нее я проиграл пари Жозефине. Но в любом случае, я буду ей кумом, и тебе тоже, мой старый друг.

   К слову скажем, что Наполеон и Жозефина действительно серьезно поспорили, кто родится у Жюно — девочка или мальчик.

   — У них будет дочь! — заявила мадам Бонапарт, разложив на картах специальный пасьянс.

   — Или сын! — возразил Первый консул. — Ия держу заклад, что мадам Жюно родит мальчика.

   Наполеон и Жозефина действительно стали крестными отцом и матерью дочери Жюно, которую родители назвали конечно же Жозефиной. Кстати, по понятным причинам, Жозефинами назвали своих дочерей Бертье, Виктор, Даву, Ланн и многие другие ближайшие сподвижники Наполеона.

   Тем фактом, что родилась девочка, а не мальчик, был, как ни странно, очень недоволен и отец Жюно. Когда ему предложили благословить внучку, он проворчал с досадой:

   — Стоило столько кричать, чтобы родить дрянную девчонку! Что муж ваш станет делать с этой крикуньей? А Первый консул? Разве для того женит он своих генералов, чтобыне иметь мальчиков!

   Впоследствии, давая портрет маленькой Жозефины, Лора писала:

   «Старшая дочь моя очень походит на своего отца. В день ее рождения и в следующий день сходство это было так поразительно, что даже изумляло. Казалось, что это лицо Жюно в уменьшительном зеркале».

   В честь этого знаменательного события Лора получила от Наполеона в подарок дорогое жемчужное ожерелье, а Жюно — дом в Париже на Елисейских Полях.//__ * * * __//

   Но беспечная радость молодых Жюно была недолгой. В феврале 1802 года умерла мать Лоры. Впоследствии она вспоминала: «Мать моя жестоко страдала; болезнь, которая в конце концов свела ее в гроб, уже тяготила ее всеми своими мучениями. Выезжая очень редко, маменька почти целый день проводила в своих креслах, а вечером принимала друзей, приезжавших развлекать ее. Одной из самых усердных посетительниц была мадам Казо, привязанная к моей матери узами нежной дружбы».

   Жюно был с мадам Пермон в очень хороших отношениях; она же считала его, наряду с Лорой и ее старшим братом Альбертом, своим сыном. Смерть мадам Пермон омрачила супругам Жюно радость от пополнения в их семействе.//__ * * * __//

   Весной 1803 года обострились отношения Франции и Англии, а 12 мая дипломатические отношения между двумя странами были порваны, и началась война без войны, своеобразный поединок льва и кита, ибо Франция не имела сильного флота, а Англия — относительно сильной сухопутной армии.

   Жюно в это время был озабочен совсем другими проблемами. В день объявления войны 12 мая 1803 года у супругов Жюно родилась вторая дочь Мария-Антуанетта-Констанция.//__ * * * __//

   Летом 1803 года мадам Бонапарт находилась на лечении в Пломбьере, а Наполеон со своей многочисленной свитой пребывал в своем загородном дворце в Мальмезоне.

   По утверждению исследовательницы личной жизни Наполеона Гертруды Кирхейзен, общество устраивало там спектакли, охоты и развлекалось самыми разнообразными играми. «Вечером все страшно усталые ложились в постель и засыпали крепким, беспечным сном молодости, каким наслаждалась и двадцатилетняя губернаторша[7]Парижа мадам Жюно».

   И вот однажды утром Лора проснулась от шума в ее комнате. Было всего пять часов утра, а Наполеон уже стоял у ее постели. Затем он сел рядом с удивленной Лорой и начал невозмутимо читать какие-то письма. Бедняжка не знала, что и подумать «об этом странном госте, который выбирает спальню молодой женщины для того, чтобы читать свою корреспонденцию».

   Подобные визиты происходили несколько дней подряд, причем с каждым разом Наполеон становился все фамильярнее, он даже несколько раз щипал ее за ногу сквозь одеяло. Недоумение Лоры росло, хотя она прекрасно догадывалась, что скрывается за этими посещениями.

   Самому Жюно запрещалось покидать Париж без особого на то разрешения Первого консула, но Лора решила уговорить мужа нарушить запрет, не выдавая, правда, настоящей причины этого своего желания. Она заранее была в восторге от того, какое удивленное лицо будет у Наполеона, когда на следующее утро он увидит Жюно в постели рядом с ней, и почти не могла спать от возбуждения.

   Утром Наполеон по обыкновению вошел в спальню Лоры.

   Кто из двух мужчин был более поражен — Наполеон или Жюно, — трудно сказать, во всяком случае муж осведомился, что понадобилось Первому консулу делать в спальне его жены в такой ранний час утра.

   — Я хотел разбудить мадам Жюно на охоту, — последовал ответ Наполеона, который не преминул бросить плутовке яростный взгляд. — Но я вижу, — продолжал он, — что она нашла другого, кто разбудил ее еще раньше. Я мог бы наказать вас, Жюно, потому что вы здесь без разрешения.

   — Генерал, если когда-нибудь поступок был более достоин извинения, то это в данном случае. Если бы вы могли вчера видеть здесь эту маленькую сирену, как она пускалав ход свои чары и способы обольщения, чтобы убедить меня остаться здесь, то вы, несомненно, простили бы меня.

   — Ну, хорошо, я прощаю тебя и даже охотно. Мадам Жюно одна будет наказана. Чтобы доказать тебе, что я на тебя не сердит, я позволю тебе ехать вместе с нами на охоту.

   С этими словами Наполеон удалился. «Днем во время охоты он имел очень оживленную беседу с молодой неподатливой губернаторшей, во время которой он несколько раз назвал ее дурочкой».

   Остается только поражаться невинному цинизму двадцатилетней женщины, так «подставившей» своего мужа. Хотя, конечно, не исключено, что вышеописанный эпизод, передающийся историками со слов самой Лоры (она оставила после себя великолепные многотомные воспоминания, об истории создания которых будет рассказано ниже), является лишь плодом фантазии писательницы. Дело в том, что на закате жизни она осталась без средств к существованию и, вполне вероятно, такими вот пикантными подробностями желала привлечь по возможности больше читателей к своим литературным изысканиям, а заодно и погреть лишний раз свое самолюбие в лучах славы и интимного внимания (пусть даже и самолично придуманного) одного из ярчайших персонажей французской истории.

   Вопрос о том, была ли действительно мадам Жюно любовницей Наполеона, так и остается открытым.

   Писатель Ги Бретон посвятил этому целую главу своей книги «Наполеон и женщины». Вот небольшой отрывок из этой главы:

   «Правдива ли история, рассказанная мадам д’Абрантес? Завершилась ли неудачей любовная атака Первого консула? Современные историки до сих пор отказываются веритьв это.

   Вся глава “Мемуаров”, которую я вам сейчас вкратце пересказал, написана, как мне кажется, с одной лишь целью: объяснить приход Бонапарта в комнату Лоры в то утро, когда там находился Жюно.

   С другой стороны, следует обратить внимание на один примечательный факт: приключение в Мальмезоне произошло летом 1801 года. А 6 сентября Бонапарт, у которого после описанной Лорой сцены явно не было никаких оснований быть любезным с семейством Жюно, вручил им тридцать миллионов франков (триста тысяч современных французских франков).

   Кроме того, уточняет Жан Саван, бригадный генерал Жюно был произведен, без особых на то оснований, в чин дивизионного генерала. Позднее, уже во времена Империи, он ежегодно получал семьдесят пять миллионов старых франков.

   Вряд ли мужчина будет так щедр с женщиной, которая его отвергла. А посему мы можем допустить, что Бонапарт приходил по утрам к мадам Жюно не только для того, чтобы разбирать там почту, но и для того, чтобы начинать день с занятия более приятного, чем разработка планов предстоящих баталий».

   Все в рассуждениях Ги Бретона кажется на первый взгляд очень убедительным, если исходить, как и их автор, из того, что вышеописанное приключение в Мальмезоне произошло летом 1801 года. Однако есть авторы, например та же Гертруда Кирхейзен, которые точно указывают, что события происходили летом 1803 года.

   Вообще Ги Бретон в своих многочисленных любовно-исторических произведениях демонстрирует удивительное пренебрежение к цифрам и датам. В той же приведенной нами главе, например, он пишет, что Лора Пермон вышла замуж за Жюно в двадцать лет. Это явное противоречие, ибо Лора родилась в 1784 году, а вышла замуж за Жюно не в 1804 году, а значительно раньше — в 1800-м.

   Даже небольшая перестановка дат переворачивает рассуждения и выводы писателя с ног на голову. Ибо всего через несколько месяцев после описанных событий, в самом начале 1804 года, Жюно сначала был отправлен из Парижа в небольшой городок Аррас, что следует рассматривать как явное понижение, а затем, вопреки ожиданиям, не был включен в число тех, кто получил маршальские жезлы. Если это рассматривать, следуя бретоновской логике, как «щедрость» добившегося своего мужчины, то тогда Наполеон точно «приходил по утрам к мадам Жюно не только для того, чтобы разбирать там почту». Мы же останемся при нашем мнении, изложенном выше.//__ * * * __//

   Жюно и его супруга с самого начала стали вести светский образ жизни инив чем себе не отказывали. А могли они довольно многое. Воистину, богатство, не доставшееся с рождения, а «свалившееся» уже в зрелом возрасте, лишает рассудка.

   Оба они были в высшей степени расточительны; мадам Жюно не хватало никаких средств на бесконечные бриллианты, а ее муж тратил массу денег на игру. Короче говоря, немалые доходы Жюно отнюдь не могли покрыть всех его расходов. А ведь одного жалованья от государства он получал ежегодно полмиллиона франков. Всего он имел ежегодно около полутора миллиона франков, и все-таки каждый год ухитрялся делать огромные долги. Тогда он шел каяться в своих грехах к императору, и тот однажды просто подарил ему 300 000 франков, чтобы он мог заплатить часть своих самых насущных долгов. И подобный подарок был не единственным. По словам Гертруды Кирхейзен, «Наполеон передавал обоим Жюно чистыми деньгами прямо невероятные суммы».

   Когда же Наполеон, однажды не выдержав, объяснил Жюно, что «министерство финансов существует не для того, чтобы оплачивать его любовные похождения, будущий герцог д’Абрантес причислил себя к числу обиженных».

   Наполеон вынужден был вслед за этим пригласить к себе Лору Жюно, чтобы попытаться хотя бы через нее пресечь безмерную трату денег, кутежи и оргии, скандальный образ жизни, которыми прославился на весь Париж бывший сержант Андош Жюно. «Но ни мадам Жюно, ни ее супруг не задумывались над тем, чтобы сократить свою расточительностьи несколько ограничить свою жизнь, несмотря на все увещания Наполеона. Да и не мудрено, что их опьянило то сказочное счастье, которое выпало на их долю».

   Жюно были свойственны все пороки доброго рубаки: «Он любил игру и женщин, был расточителен, не стеснялся, когда было можно, добывать нехватавшие ему средства всякими путями».

   Замечен он был также и в достаточно опасных и скандальных связях, впрочем, как и его жена. Так, Жюно был завсегдатаем парижского салона Элизы Бачокки, сестры Бонапарта. По определению Талейрана, у Элизы «была голова Кромвеля на плечах красивой женщины». Салон ее представлял собой один из центров антиправительственной оппозиции, к тому же Элиза была обижена на брата за свое неудачное замужество (она еще в 1797 году вышла замуж за простого пехотного капитана Феликса Бачокки).

   «Наполеона беспокоила в этом случае не моральная сторона вопроса. Жюно был человеком, вхожим в императорский дворец; не могли ли секреты Империи просачиваться через Жюно к друзьям Элизы Бачокки?»

   И, став императором французов, Наполеон нашел выход из пикантной ситуации — он сделал Элизу принцессой Пьомбино, а позднее и Великой герцогиней Тосканской, тем самым удалив ее из Парижа. Удалил он из Парижа и супругов Жюно, которые были направлены сначала в провинциальный Аррас (там Жюно занимался формированием элитной гренадерской дивизии), а потом в Португалию (там Жюно в 1805 году исполнял обязанности французского посланника).//__ * * * __//

   А потом Жюно участвовал в победном сражении при Аустерлице.

   Лора в это время состояла фрейлиной при дворе государыни-матери и имела достаточно большой вес в парижских салонах. Обладая живым умом, она хорошо изучила женщин, а также мужчин и знала тайные пружины, коим повинуются итеи другие. Лора умела быть приятной в обществе и, будучи сама не безгрешной, не требовала, чтобы окружающие ее люди были безгрешны.

   Будучи потомком древнего императорского рода, Лора прекрасно смотрелась в аристократическом и элегантном обществе. Ей прекрасно подходила парижская жизнь; она была ей по вкусу. Она любила балы, обеды, театры, удовольствия. Как истинная светская дама, Лора талантливо играла роль властительницы в кругу друзей и поклонников. Ееприемы в доме на Елисейских Полях считались особенно престижными.

   Среди окружавших ее женщин можно было заметить мадам Рекамье, мадам Талльен, мадам Ремюза, мадам Каффарелли. Баронесса Лаллеман, душевный друг Лоры, жила у нее после смерти своего сына в 1806 году. В салоне Лоры бывали знаменитый актер Тальма, писатели Бернарден де Сен-Пьер и Жозеф Шенье, драматурги Дюси и Лемерсье, а также многие другие не менее известные люди.//__ * * * __//

   Когда в 1806 году Наполеон направил генерала Жюно губернаторствовать в Парму,

   Лора отказалась ехать с ним. Она предпочла остаться в Париже, где очень скоро предалась любовным утехам с полковником Александром де Жирардэном (позже он станет графом Империи и дивизионным генералом). На этот факт указывает нам историк Жан Люка-Дюбретон: «Она призналась в этой своей первой внебрачной любви только Бальзаку, много лет спустя».

   Казалось бы, ну что такого в этом факте биографии супругов Жюно, чтобы уделять ему внимание? Но именно он дал Люка-Дюбретону право намекать на то, что родившийся в следующем году у Лоры мальчик, названный Наполеоном-Андошем, может статься совсем и не был сыном генерала Жюно.//__ * * * __//

   А что же Жюно? Ему уже было почти тридцать шесть, и весну 1807 года он встретил, будучи блестящим военным губернатором прекраснейшего из городов мира. У Жюно была красавица жена и две дочери: пятилетняя Жозефина и четырехлетняя Мария. Но именно в это время он начал уделять слишком много внимания младшей сестре Наполеона Каролине.

   Каролина (о ней подробно будет рассказано в главе, посвященной маршалу Мюрату) была почти на одиннадцать лет младше Жюно. В принципе Жюно был знаком с этой младшей сестрой Наполеона уже давно, но никаких серьезных последствий это знакомство никогда не имело.

   Да и о чем можно было говорить, если Каролина, по свидетельствам современников, никогда не выдерживала сравнения по красоте со своей старшей сестрой Полиной, в которую, как мы уже знаем, Жюно был в свое время влюблен.

   Каролина вот уже семь лет состояла в официальном браке с маршалом Мюратом, и к весне 1807 года у нее уже было четверо детей. Выражаясь современным языком, она была замужней многодетной двадцатипятилетней женщиной, к тому же внешне далеко не самой привлекательной.

   Есть прописная истина, что в женщине непривлекательную внешность при хорошем характере следует предпочесть красоте с буйным нравом. Так вот, Каролина обладала и не столь привлекательной внешностью, как, например, Жюльетта Рекамье — первая красавица Европы, и необузданным нравом, замешанным на покровительстве всесильного брата и лести окружающих.

   Что же касается Жюно, то среди парижской суеты и блеска он страдал от сердечной пустоты, напрасно стараясь рассеять в светских забавах томившее его уныние. В отсутствие войны он, как и многие его боевые товарищи, только в общении с женщинами находил некоторую отраду. Как говорил известный французский моралист Пьер Буаст, «война развращает человека». Офицера же, напротив, развращает отсутствие войны. Похоже, Жюно за неимением достойных, как ему казалось, дел сильно страдал от скуки. Он невольно старался занять себя тем, что сам искал на свою голову неразрешимые проблемы; но, как известно, у женатого мужчины всегда есть наитруднейшая из всех проблем — загадка сердца его собственной жены.

   Любовь же, совсем еще недавно робкая, почтительная и нежная, сделалась к тому времени в Париже столь нескромной и доступной, что «достаточно было три раза сказать женщине, что она мила — и больше ничего не требовалось: на первый раз она верила, после второго — благодарила, после третьего обычно следовала награда».//__ * * * __//

   Каролина Мюрат подвернулась как раз вовремя. Более того, она сама вдруг стала проявлять большую активность в отношении генерала Жюно.

   В своих «Мемуарах» мадам де Ремюза утверждает, что Каролина «мечтала о троне в Польше и старалась создать в высших кругах правительства полезные для себя связи».

   Существует и другое мнение, сторонником которого является Ги Бретон. По его версии, маленькая корсиканка, у которой амбиций было не меньше, чем у ее брата, мечтала чуть ли не о французской короне. Она якобы хотела в случае смерти императора (например, на поле боя) стать королевой и именоваться не иначе как Ее Величеством. Особенно же эта ее активность стала проявляться в начале 1807 года после битвы под Эйлау, когда до Парижа дошел слух о том, что Наполеон ранен русскими. «Это сообщение заставило Каролину призадуматься».

   Конечно, решением Сената преемником Наполеона в случае его смерти был бы назван старший брат Жозеф Бонапарт. Но ведь как-то можно в таком случае завладеть короной в обход существующих законов? Должно же быть какое-нибудь решение? Вскоре в голове Каролины созрел чрезвычайно смелый план, для осуществления которого ей необходима была, в частности, и поддержка военного губернатора Парижа.

   План Каролины предусматривал следующее: склонить армию к тому, чтобы провозгласить Мюрата новым императором и заставить народ согласиться с этим решением. «Это было не что иное, как государственный переворот. Для того чтобы он удался, надо было заручиться поддержкой Жюно, губернатора Парижа».

   По словам мадам де Ремюза, Жюно влюбился в Каролину, «и эта привязанность, то ли по склонности, то ли по расчету, послужила тому, что губернатор от имени полиции, которая находилась в его подчинении, в своей переписке с императором давал только положительные отчеты о герцогине Бергской».

   В случае известия о внезапной гибели Наполеона «только Жюно мог возложить корону на нового избранника. В его ведении находился гарнизон Парижа, а другие воинские формирования должны были бы подчиниться свершившемуся, так же как и армии, находящиеся в кампаниях. А народ, конечно, смирился бы с волей военных».

   Как бы то ни было, Каролина, уверенная в своих чарах, пригласила Жюно к себе, «взволновала его своим декольте<.>заставила его краснеть под призывными взглядами — ив конце концов все завершилось в роскошной постели маршала Мюрата».

   Жюно конечно же не догадывался о том, что задумала Каролина, а посему он буквально ошалел от привалившего ему счастья.

   — Ты — великолепный любовник, — заявила она. — Приходи, когда хочешь.

   Он захотел уже на следующий вечер.

   «Вскоре уже весь Париж знал об этой связи губернатора, и мелкий люд стал со смехом поговаривать о том, что маршалу Мюрату, вероятно, больше везет на полях сражений вПольше».//__ * * * __//

   Итак, Каролина Мюрат стала любовницей генерала Жюно. Она «сделала вид, что безумно влюблена в Жюно, зажгла в его сердце огонь любви и привязала к себе простоватого губернатора Парижа, который по наивности своей возомнил, что ее влекли к нему лишь его необычайные способности».

   Вскоре их связь приобрела характер, похожий на супружество. Каждый вечер после службы губернатор приезжал в Елисейский дворец, где его в соблазнительном неглиже ждала Каролина.

   Лора Жюно в своих воспоминаниях пишет об этом так: «В память о моем муже я должна приподнять завесу над интригами, которые предпринимались, чтобы разыграть партию в пользу Мюрата, приоткрыть тайну несчастья с императором: ведь именно тогда начали распространяться слухи о печальных обстоятельствах, связанных с ним.<.>Стало как_ то почти привычным видеть Мюрата в кресле, в котором всегда сидел Наполеон, или седлающим его коня, и, может, кто-нибудь уже считал Мюрата почти императором Франции. Такая возможность перестала бы казаться шутовской при непрестанном настойчивом повторении, когда глаза привыкают видеть, а уши — слышать, и тогда однажды кто-то произнес бы: “Вражеская пуля уже давно гоняется за императором. Война есть война.” А от мыслей о его замене до рассуждений о медлительности вражеской пули— очень небольшое расстояние».

   События, связанные с отношениями Жюно и Каролины, Эдмон Лепеллетье описывает следующим образом: «Их связь уже давно стала темой скандальных пересудов двора. Карета Жюно оставалась во дворе дома Каролины до очень поздних часов. Мюрат, занятый войной, не подозревал ни о чем. Жюно, первоклассный стрелок из пистолета, неоднократно хвастался, что сделает Каролину вдовой по первому ее желанию. Их сдерживало единственное опасение: приезд императора».

   У Рональда Делдерфилда же читаем: «Она часто принимала его одного, и их можно было лицезреть вдвоем при каждом общественном собрании, причем Каролина вела себя застенчиво, а Жюно походил на сошедшего с ума школьника. В Италии Жюно просил руки Полины, но теперь он был более чем утешен чарами ее младшей сестры. Его жена, в прошлом Лоретта Пермон, рыдала и страстно желала возвращения императора до того, как скандал привел бы к дуэли между Мюратом и Жюно. Оба они обладали горячим темпераментом, и Лоретта достаточно хорошо знала Каролину, чтобы понимать, что зрелище двух высокопоставленных офицеров, сражающихся за нее, не вызовет у этой женщины никаких тревог».//__ * * * __//

   Наполеон был в Тильзите, когда узнал от генерала Савари, что его сестра стала любовницей Жюно. Естественно, императора охватил гнев, не оставлявший его до самого возвращения в Париж в июле 1807 года.

   «Сразу же по приезде он вызвал Каролину и в выражениях, едва ли принятых в приличных домах, стал выговаривать за ее поведение. Великая герцогиня Бергская была хитрой женщиной. Хорошо зная своего брата, она выждала, пока утихнет гроза, а затем спокойно объяснила брату, почему уложила Жюно в постель».

   И эта откровенность сделала свое дело.

   Честолюбие сестры и удивило, и восхитило Наполеона.

   «С того дня, — написал один из авторов мемуаров, — он стал гораздо более высокого мнения о способности своей сестры, и именно эта интрига помогла отчасти ее восхождению на трон Неаполитанского королевства».

   На следующий день император пригласил к себе смущенного Жюно и объявил, что он в курсе подробностей его связи с Каролиной. Завершая беседу, император предложил Жюно срочно покинуть Париж.

   — Отправляйся командовать корпусом в Жиронду, — сказал Наполеон, — а потом возглавишь боевые действия в Португалии.

   Историк Десмонд Сьюард обо всем этом пишет кратко и непредвзято:

   «У нее [Каролины. — Авт.] был страстный роман с супругом Лоры генералом Жюно зимой 1806/07 года. Тщеславный, нахальный и дерзкий, он снискал себе славу любимца женщин, ипока его супруга была в положении, беспрестанно сопровождал Каролину в Оперу, где они сидели в одной ложе, и посещал с ней бал за балом. (Будучи губернатором Парижа, Жюно оказался бы весьма полезным знакомым в случае кончины Наполеона.) Вернувшись после сражений с русскими, император упрекнул Жюно, что у того был роман “с этой глупышкой мадам Мюрат”, и своим вмешательством не допустил дуэль, на которую Жюно вызвал Иоахима.

   Этот роман стал причиной многих страданий и обид, но в конце концов Великая герцогиня остыла и успокоилась. Жюно назвал ее Мессалиной[8]и предупредил жену, чтобы та держала с ней ухо востро».//__ * * * __//

   Кстати, мы пока ни словом не затронули лично еще одного из невольных участников описываемых событий — самого Иоахима Мюрата. Он в это время сражался в Саксонии, Восточной Пруссии и Польше. В промежутках между походами он наезжал в Париж, где предавался, более или менее гласно, любовным романам. Но при всем при этом «у Мюрата был слишком зоркий глаз и острый нюх, и поэтому ни одно из этих увлечений не переросло в серьезную связь, способную стать причиной отчуждения между ним и его бесценнойсупругой».

   Узнав о романе Каролины с генералом Жюно, Мюрат посчитал себя оскорбленным. Опасаясь высказывать претензии к своей очень деятельной жене, он затаил злобу к Жюно, убеждая себя, что именно тот являлся главным виновником происходившего.

   Злопамятный Мюрат не только никогда не простит Жюно, но только и будет ждать случая отомстить.//__ * * * __//

   Как видим, Жюно и его супруга впервые изменили друг другу практически одновременно. Непоправимое свершилось. Но если краткий романчик Лоры с де Жирардэном так и остался практически незамеченным, то связь Жюно с Каролиной

   Мюрат оказалась преданной такой огласке, что о ее мельчайших деталях узнали все.

   Характерно, что в многочисленных описаниях отношений Жюно с Каролиной фигурирует в основном определение «их связь», но практически ни разу не упоминается слово «любовь». Да это и понятно, нравы при дворе с расцветом Империи настолько изменились, что то, что мужчины и женщины «называли любовью, было какими-то совсем особыми отношениями, в которые они вступали часто даже без всякой нежности друг к другу, неизменно отдавая предпочтение удобству, а не влечению, корысти, а не наслаждению, пороку, а не чувству».

   В этом отношении Жозе Кабанис остроумно отмечает, в частности, что Каролина, поселившись в Елисейском дворце, очень скоро изгнала оттуда некую мадемуазель ВиржиниГиллебо, «любовницу своего мужа, что не особенно волновало Каролину, но также и Жюно, что было уже совершенно невыносимым, так как Жюно был ее собственным любовником».

   Как всегда, ироничный Ги Бретон пишет: «Наполеон был мужем Жозефины, которая была любовницей Мюрата, жена которого была в связи с Жюно, чья жена в свое время была любовницей императора.

   С другой стороны, Каролина Мюрат имела любовником Меттерниха, который вскоре станет нежным другом мадам Жюно, после того как переспит с мадам де Сталь, любовницей принца Мекленбург-Шверинского, который стал любовником императрицы, жены Наполеона, обвинявшей мужа в инцесте (кровосмесительной связи) с Каролиной.

   Так все смешалось при этом прелестном дворе».

   Однако же, как это ни парадоксально, и это очень верно подмечает Десмонд Сьюард, «несмотря на то, что супруги то и дело изменяли друг другу, честолюбивые планы только укрепляли их супружеские узы».

   Уехав завоевывать далекую Португалию, Жюно отсутствовал почти полтора года.

   В это время в Париже его жена Лора закрутила роман, как уже упоминулось, с австрийским послом (будущим министром иностранных дел) Клеменсом фон Меттернихом. Это имяеще не раз появится на страницах этой книги. Жюно, долгое время находившийся за полторы тысячи километров от Парижа, ничего не знал об этом романе, а тот с переменным успехом тянулся несколько месяцев, пока Каролина не положила ему конец присущим только ей способом.

   Когда Жюно в ноябре 1808 года вернулся в Париж, на одном из балов Каролина подошла к своему бывшему любовнику и, ехидно улыбаясь, объявила:

   — Ты, должно быть, знаешь, мой дорогой, что твоя жена изменяла тебе с Меттернихом.

   Жюно вскипел от гнева и потребовал:

   — Ты должна подтвердить свои обвинения! Говори, или я задушу тебя!

   Каролина хорошо знала Жюно и была готова к такому повороту событий. Для того чтобы перейти к доказательствам, никаких угроз ей и не нужно было.

   — Твоя жена сейчас здесь, на балу. Маловероятно, что она вернется домой раньше двух часов. Так что иди домой и сам проверь то, что я тебе сказала. Иди-иди. Открой ее секретер, и ты найдешь там пачку писем. Возьми их, прочитай, и тебе все станет ясно!

   Жюно, ставший в Португалии герцогом д’Абрантес, но не потерявший при этом своего неистового нрава, за который его прозвали «Жюно-буря», так и сделал. Он вернулся домой и прочитал спрятанные в секретере жены письма. Сказать, что он был взбешен, значит, ничего не сказать. Он тут же решил вызвать Меттерниха на дуэль и даже подготовил соответствующее послание австрийцу, предложив ему, против всяких правил, самому выбирать оружие.

   Когда ничего не подозревавшая мадам Жюно вернулась домой, разразился страшный скандал. Жюно обвинил жену в неверности, та напомнила ему о том, что он и сам никогда не был ангелом. Жюно ударил Лору по лицу, та бросила письмо с вызовом Меттерниха на дуэль в пылающий камин.

   Речь уже шла о разводе, и спустить все «на тормозах» удалось, как ни странно, лишь мадам Меттерних, знавшей обо всех проделках своего мужа и стойко переносившей их. Она сумела тонко намекнуть генералу Жюно, что роль Отелло ему не очень-то подходит, так как он и сам ведет далеко не монашеский образ жизни. Жюно лишь грустно рассмеялся в ответ, но конфликт все же был замят. Более того, сама Лора, тоже ставшая герцогиней д’Абрантес, в своих «Мемуарах» утверждала, что муж попросил у нее прощения, умоляя не бросать его.

   История эта явно раздута до неимоверности, но при любом раскладе отвратительна. Она в одинаковой степени плохо характеризует всех ее участников. Впрочем, Теофиль Готье недаром в шутку называл Лору д’Абрантес, одну из главных «героинь» и «первоисточников» этой истории, герцогиней д’Абракадабрантес.//__ * * * __//

   Почти весь 1809 год Жюно вновь воевал в Германии, ав 1810 году судьба вновь забросила его на Пиренейский полуостров, но на этот раз он взял Лору с собой. Та была вновь беременна, и Жюно оставил ее в захваченном французами испанском укрепленном городе Сьюдад-Родриго, а сам отправился в очередной поход в Португалию. В Сьюдад-Родриго двадцатишестилетняя Лора не имела никаких известий о муже. Вообще из Португалии не было практически никакой информации, и никто не знал, что там происходит.

   Подобная неизвестность, длившаяся уже несколько месяцев, была тяжелее, чем самая неприятная новость. Что же касается новостей, то их одновременно и с нетерпением ждали, и боялись. Наконец, в дом, где жила герцогиня д’Абрантес и находившаяся при ней баронесса Томьер, явился измученный гонец с письмом от Жюно.

   Как потом выяснилось, не видя никакой другой возможности связаться с женой, Жюно написал сразу три письма и передал их трем гонцам-португальцам, пообещав каждому, кто доставит письмо, тысячу реалов. Два гонца либо погибли, а может быть, просто испугались долгой и опасной дороги, и лишь третьему удалось благополучно добраться до Сьюдад-Родриго.

   Ничего особо утешительного в этом письме не было, но главное — муж, хотя и находился в бедственном положении, был жив, интересовался здоровьем супруги и выражал надежду на скорую встречу.

   А состояние здоровья Лоры было не самым блестящим. Она тяжело переносила беременность, и к тому же жизнь в полуосажденном и унылом Сьюдад-Родриго была ей в тягость.

   Наконец, в ночь на 25 ноября 1810 года у Лоры родился мальчик, которого она назвала Адольф-Альфред-Мишель.

   Через несколько недель после родов Лора с сыном, кормилицей, мадам Томьер и ротой охраны была переправлена в Саламанку, где губернаторствовал генерал Тьебо, старый боевой друг Жюно, бывший начальник его штаба. Он разместил мадам Жюно с младенцем в лучшем доме, в котором до этого жил маршал Ней.//__ * * * __//

   В мае 1811 года после неудачи французов в Португалии корпус Жюно был распущен, а сам генерал, едва оправившийся от очередного тяжелого ранения в голову, наконец получил возможность вернуться во Францию, где он не был уже больше года, отдохнуть и несколько поправить свое здоровье лечебными ваннами.

   Жюно с нескрываемой радостью сообщил эту новость жене:

   — Лора! Мы возвращаемся во Францию! Все горести забыты, ура!

   Семейство Жюно в сопровождении жены генерала Томьера, оставшегося в Испании и впоследствии убитого в битве при Саламанке, отправилось в сторону Байонны. Дорога отБургоса до границ Франции считалась опасной, и Жюно лично командовал выделенным ему отрядом прикрытия.

   В Вальядолиде небольшая экспедиция остановилась на два дня в доме маршала Бессьера. Покидая гостеприимного маршала, Жюно воскликнул:

   — Дай Бог, чтобы дальше мы жили счастливее, нежели в эти прошедшие годы!

   Весь остаток 1811 года прошел для Жюно на этой счастливой ноте, среди чисто семейных радостей и друзей. Но не такой он был человек, чтобы долго предаваться отдыху, когда каждому французу, а тем более высокопоставленному генералу было очевидно, что над Францией вновь заклубились грозные тучи войны. Поход на холодные снежные равнины России стал неизбежным.//__ * * * __//

   Поход в Россию, как известно, завершился полной катастрофой. Чудом оставшийся в живых Жюно стал раздражительным и замкнулся в себе. А тут еще ужасные головные боли — следствие нескольких тяжелых ранений в голову. На современном языке болезнь, приведшая Жюно впоследствии к трагическому финалу, называется вполне определенно — глубокая душевная депрессия, сильное психическое переутомление.

   Бог может простить нам грехи наши, но нервная система — никогда. Как прав был Наполеон, говоря пятнадцатью годами раньше в Италии: «Здоровье необходимо на войне и ничем не может быть заменено».

   Описывая физическое состояние прибывшего в конце концов в Париж Жюно, Лора отмечала: «Со времени возвращения из России Жюно терпел жестокие страдания от своих ран. Особенно последняя, полученная им в Испании в 1811 году, имела пагубные следствия для его организма.<.>Часто он оставался в беспамятстве целый день, а ночью уже совсем не мог спать. Горько было глядеть на него!»

   Она тогда еще не представляла, как на самом деле физически страдал ее муж. Но что значили эти страдания по сравнению с муками душевными! Жюно был всего сорок один год, а коллекционирование неудач и неприятностей в последнее время сделалось для него чем-то привычным, как для нормальных людей коллекционирование монет или курительных трубок.

   Биограф Жюно С. Ю. Нечаев пишет: «Жюно никогда не роптал и не жаловался. Но события, произошедшие в России и повлекшие за собой совершенно, на взгляд Жюно, незаслуженную немилость императора, которого он всегда боготворил, стали причинять Жюно муки более сильные, чем боль физическая».

   Для человека прямого и открытого, для которого не существует полутонов, а все четко и ясно делится на черное и белое, нет ничего более мучительного, чем неопределенность, чем разочарование в казавшихся незыблемыми идеалах, чем осознание того, что то, что всегда казалось ослепительно-белым, в реальности оказывается если не черным, то каким-то грязно-серым.

   Когда это осознание происходит, то оно равносильно потрясению, шоку, вслед за которым, как правило, следует пустота, апатия, полная потеря всякого интереса к жизни.

   Нечто подобное произошло с Жюно после возвращения из России».

   Однажды Лора увидела его плачущим. Подобного ей видеть еще не приходилось, и она с удивлением воскликнула:

   — Ты плачешь?! Что же должно было произойти, чтобы довести тебя до такого состояния?!

   — Я не могу тебе всего рассказать, — ответил Жюно. — Моя бедная Лора, я не хочу перекладывать на тебя груз моих проблем.

   — Но я вижу, что ты страдаешь. Расскажи мне все.

   Дальнейшее в своих «Мемуарах» Лора описывает так: «Он рассказал мне все. Именно тогда я впервые узнала историю того, что произошло под Смоленском, об опоздании его корпуса.<.>Но это было еще полбеды.<.>Последняя рана, самая жестокая из всех, что он получил, совсем лишила его сна.<.>Несчастный оказался один в страшной пустыне.<.>Он вынужден был постоянно бороться с этой напастью, попавшей в него, словно отравленная пища.<.>Его страдания с каждым днем становились все более и более невыносимыми».

   Отчаянию этого мужественного человека не было предела.

   — Но ты-то еще любишь меня? — спросил он вдруг жену. — Чтобы утешиться, у меня теперь осталась только ты и дети. У меня больше нет матери, у меня осталась лишь ты. Люби меня, моя Лора, пожалуйста, люби.//__ * * * __//

   Удивительно, но, когда совсем больного генерала Жюно направили для продолжения службы в Триест, герцогиня д’Абрантес не поехала с ним, а осталась в Париже, чтобы продолжать играть привычную ей роль столичной светской львицы.

   «Право же, истинную цену женщины можно узнать только в совместной жизни, только попав в беду. Как правило, это случается слишком поздно».

   Когда личный секретарь Жюно Фиссан, прибывший 30 июня 1813 года в Париж, доложил Лоре о бедственном положении герцога, та была увлечена очередным романом с молодым офицером Морисом де Баленкуром, с которым она познакомилась в июне 1812 года, как раз в то самое время, когда ее муж и французская армия переходили границу России.

   Лора, терзаемая ревностью, писала ему кровью нелепые письма, пыталась даже покончить с собой, но доза принятого яда «совершенно случайно» оказалась ровно такой, чтобы потрясти общественность, но не затронуть здоровья. До Жюно ли ей было!

   Выходки и цинизм Лоры превысили меру терпения даже самого далеко не романтичного Наполеона, и он потребовал, чтобы мадам Жюно срочно покинула столицу. После чего Лора в сопровождении брата выехала из Парижа и направилась навстречу мужу в Женеву.

   Жюно в это время уже находился в Лионе, но он был так болен, что его решили везти в семейный дом в Монбар. Сопровождавший генерала племянник Шарль Мальдан (сын младшей сестры Жюно Луизы) был вынужден подчиниться, но написал своей «милой тетеньке» письмо, которое Лора впоследствии представит чуть ли не главной причиной трагической гибели мужа.

   Приведем это вполне безобидное и, на наш взгляд, очень трогательное письмо полностью:

   «Милая тетенька!

   По приезде в Лион с моим дядей, мы нашли телеграфное приказание герцога Ровиго, чтобы дядю отвезти в Женеву; но офицер, который провожает его по приказанию вице_ короля, решил, что нельзя исполнить волю герцога Ровиго, потому что принц Эжен распорядился отвезти дядю к его семейству. Так как здоровье моего дяди не позволяет ему самому решить этого затруднения, то мы и отправляемся в Монбар, куда можете приехать и вы, милая тетенька, и где я почту за счастье свидеться с вами.

   Ваш послушный и преданный племянник».

   Лора впоследствии прокомментировала это письмо следующим образом: «Глухой стон вырвался из глубины моего сердца, когда я прочитала это роковое письмо. Я вту же минуту увидела все следствия пагубной слабости этого молодого человека, так худо понявшего прекрасную свою обязанность, которую он должен был исполнить при несчастном герцоге. Я видела, как мой бедный друг приезжает в дом своего отца, и как он, похожий на страшное привидение, может быть, делается причиной смерти дряхлого старика,от которого из жалости скрывали положение его сына».

   «Удивительное дело, — пишет по этому поводу С. Ю. Нечаев, — плохо понял свои обязанности, оказывается, мальчишка, не покинувший и сопровождавший своего тяжело больного дядю. А почему не жена, предававшаяся развлечениям в Париже и фактически бросившая своего умирающего мужа? Но оставим всю эту патетику на совести “модной писательницы” Лоры д’Абрантес, тем более что других описаний последних дней нашего героя у нас и нет».

   Итак, Лора осталась в Женеве, а в Монбар к Жюно отправился ее брат Альбер с указанием присылать ей свежие новости о состоянии мужа. Альбер приехал в Монбар на следующий день и занял свой пост наблюдателя. Из этих наблюдений, обильно приправленных тенденциозными эпитетами самой Лоры, сложилась следующая картина: «Увы! Предчувствия мои были справедливы. Отец Жюно, от природы мрачный характером, был поражен этим страшным явлением так, что совершенно потерял возможность сделать что-нибудь полезное для сына. Обе сестры Жюно, не меньше приведенные в ужас, умели только плакать и жаловаться, по крайней мере, младшая из них. Сын ее, этот Шарль Мальдан, был таков же, как в Лионе: ничтожный ребенок, и его бесхарактерность имела пагубные последствия. Все они не знали, что делать. Жюно был окружен только любовью жителей городкаМонбара, и благородные, великодушные поступки их в этом случае удивительны. Четверо из них бодрствовали и смотрели за больным».

   «Интересная получается картина: дряхлый отец потерял всякую способность сделать что-либо полезное для сына, сестры — умеют только плакать и жаловаться, племянник— ничтожный ребенок. В результате у постели больного Жюно вынуждены были дежурить совершенно посторонние жители Монбара. А где же, позволительно будет спросить, был сам Альбер — в некоторой степени родственник Жюно, его шурин, пышущий здоровьем мужик, да к тому же всем своим положением в жизни обязанный именно родственным связям с герцогом? Чем он проявил себя в эти тяжелые дни? Наверное, он был очень занят писанием писем (так и хочется сказать, донесений) своей сестрице».//__ * * * __//

   В доме отца встревоженный и затравленный Жюно не переставал думать о жестокости и несправедливости судьбы. Мысли эти стали его навязчивой идеей. Император, Франция, Лора, маршальский жезл — весь окружавший его мир, все, что было ему дорого, оказалось гнилой, омерзительной декорацией. Как все опостылело! Почему так медлит смерть? Почему дает время и возможность снова и снова ворошить всю эту грязь?

   Как все происходило в точности, не узнает уже никто. Мы можем лишь предположить, что это было так или примерно так: дрожащей походкой Жюно поднялся по лестнице, проскользнул в свою комнату, повернул ключ в замочной скважине, поспешно открыл окно. Жизнь в тысячах проявлений, звуков, шорохов была рядом, на расстоянии протянутой руки. Он сел на подоконник, свесил ноги.

   «Тело ударилось о мостовую с глухим стуком, но Жюно и здесь не повезло: он не умер сразу, а лишь получил сильные ушибы и в нескольких местах сломал ногу. В других обстоятельствах, даже при умеренной жажде жизни у пострадавшего такое ранение не было бы смертельным».

   Местные лекари, прежде всего один медик из Самюра и другой из Шатийона, пытались что-либо сделать, они ампутировали несчастному герцогу поврежденную ногу, совершая при этом, как указывал еще Платон, самую большую ошибку врачей, состоящую в том, что они пытаются лечить тело человека, не пытаясь вылечить его душу. Жюно не становилось ни лучше, ни хуже, он был отрешенным, погруженным в себя, стоящим как бы на пороге вечности.

   Из Парижа был вызван и приехал вместе с дядей Жюно, главным сборщиком податей в департаменте Верхней Соны, знаменитый хирург Дюбуа, но и он ничего не смог изменить. Жюно стал срывать повязки, бредить. Началась гангрена, а вскоре и общий паралич.

   Жюно умер 29 июля 1813 года в четыре часа вечера.

   Свое отсутствие в Монбаре в последние часы жизни Жюно Лора впоследствии очень художественно объясняла плохим самочувствием после случившегося у нее выкидыша. Она писала: «Бедные дети мои в одну неделю едва не сделались совершенными сиротами. Когда я мысленно переношусь к этому периоду моей жизни, я теряю способность чувствовать от скорби и спрашиваю сама себя, не имеет ли человек больше сил для страданий, нежели для счастья?»//__ * * * __//

   Итак, Лоре было всего 28 лет, а на руках у нее осталось четверо детей: две дочери девяти и одиннадцати лет и два сына трех и пяти лет. Кроме того, у нее насчитывалось долгов на почти полтора миллиона франков. Разоренной вдове пришлось продать все свои драгоценности, обстановку и винный погреб.

   При Реставрации герцогиня, как и многие другие, внезапно обнаружила в себе монархические чувства. Наполеон, некогда бывший ее кумиром, теперь сделался «чудовищнымузурпатором».

   Падение Империи герцогиня встретила криками «Да здравствует король!» в компании своего любовника Мориса де Баленкура. Потом вместе с детьми она переехала к нему взамок Шампиньи. Там-то у нее и случились неудачные роды: девочка родилась мертвой.

   Ее бывшему любовнику и другу князю Меттерниху, несмотря на все усилия, не удалось спасти заграничную собственность герцога д’Абрантес, а может быть, он и не очень старался это сделать.

   После неудачных родов герцогиня перебралась в свой парижский особняк. Она позволила себе еще устроить несколько званых обедов и приемов, хотя средств на это уже совсем не было. Ее любовник оплатил за нее 300 000 франков, но не более того. И Лора написала маркизу де Баленкуру прощальное письмо, он был ей больше не нужен.

   Одновременно она отправила официальное прошение новому королю Людовику XVIII. К ее пенсии, составлявшей 6000 франков, тот добавил из своих личных фондов еще 20 000 франков и сохранил за ней право на титул. Сменивший его в 1824 году его младший брат Карл X сохранил это положение дел.//__ * * * __//

   А потом Лора познакомилась с писателем Оноре де Бальзаком.

   Биограф Бальзака Пьер Сиприо по этому поводу пишет: «Бальзак познакомился с герцогиней д’Абрантес в Версале, у Сюрвиллей, живших на улице Морепа в доме 2. Она жила по соседству».

   Герцогиня д’Абрантес действительно к тому времени оставила Париж и обосновалась в Версале в небольшом особнячке на улице Монтрей.

   Бальзаку в то время было лет 25–26, и он, так уж сложилось, не очень представлял, как завязываются любовные связи. Он полагал, что надеяться на успех у такой шикарной женщины (все-таки герцогиня!) мог только самый выдающийся человек. Себя он таковым не считал, а потому повел себя застенчиво и робко.

   Опытная герцогиня разгадала смущение молодого человека, а может быть, это его частые визиты и выразительные взгляды навели ее на мысль, что Бальзак тайно в нее влюбился. Некогда она была большой кокеткой, но и сейчас, став старше и осторожней, сохранила пылкость чувств южанки.

   Что касается точной даты знакомства герцогини д’Абрантес с Бальзаком, то тут биографы расходятся во мнениях. Диапазон называемых дат достаточно широк: от 1825 года до 1829_го.

   Трудно согласиться с мнением Стефана Цвейга, который пишет: «Герцогиня д’Абрантес, вдова генерала Жюно, когда Бальзак познакомился с ней примерно в 1829 году в Версале, казалась уже несколько обветшалым монументом. Не принятая при Бурбонском дворе, не пользующаяся уважением в обществе, герцогиня безнадежно погрязла в долгах».

   Суждение слишком резкое и предвзятое! В нем верным является лишь то, что герцогиня была вдовой наполеоновского генерала Жюно и после падения Империи имела много финансовых проблем, а также то, что познакомились они в Версале.

   Пьер Сиприо косвенно называет другую дату. Он утверждает: «Когда Бальзак познакомился с Лорой д’Абрантес, ей исполнился 41 год».

   С учетом того, что она родилась 6 ноября 1784 года, можно сделать вывод, что их знакомство состоялось где-то после ноября 1825 года. Это тоже не может соответствовать действительности, так как известно письмо Бальзака к герцогине, датированное 11 августа 1825 года. Таким образом, скорее всего, познакомились они где-то летом 1825 года.

   В момент знакомства с Бальзаком герцогине д’Абрантес было уже за сорок, но она все еще оставалась красивой и привлекательной: у нее были живые глаза, свежий рот, черные как смоль волосы. От былого величия ей удалось сохранить благородство осанки, да манеру ношения шали; именно по этим двум признакам в ней можно было признать настоящую светскую даму.

   Анри Труайя характеризует ее так: «У нее был прекрасный цвет лица, живой взгляд, красивая белая шея, мягкие волнистые темные волосы, а ее вид и речи доставляли окружающим удовольствие».

   Этот портрет дополняет Пьер Сиприо: «Герцогиня любила поболтать, не забывая при этом показать свои ровные зубы. Рот ее был немного великоват, но очень выразителен. У герцогини было лукавое и насмешливое лицо, голова, гордо посаженная на длинной шее, которую она грациозно изгибала, если собеседник вызывал у нее интерес. Лоре д’Абрантес приписывали также белоснежную шею, восхитительно выточенные грудь и плечи, ослепительные обнаженные руки».

   Молодой Бальзак был очарован. Знакомство с герцогиней, пусть даже с герцогиней времен Империи, льстило его тщеславию. Еще бы, Лора д’Абрантес знавала самого Наполеона! К тому же она имела массу интересных и весьма полезных знакомств.

   Герцогиня без особого труда подчинила себе Бальзака, ибо умела воздействовать на две сильнейшие стороны его натуры: «на его ненасытное любопытство художника, воспринимающего историю как живую современность, и на самую его большую слабость — ненасытный и неутолимый снобизм».

   В самом деле, на выходца из провинциального города Тура титулы и аристократические фамилии до последнего дня его жизни оказывали просто неотразимое впечатление.

   В результате то, что еще в августе 1825 года было дружбой, в сентябре уже превратилось в любовь. То есть врожденный плебей Бальзак со всей пылкостью и тщеславием бросился в, как ему казалось, не требующее особых усилий приключение.

   Главную причину этого выделяет Стефан Цвейг: «Как выгодно, как увлекательно для будущего “историка своего времени”, для Бальзака-фантазера, которому требуется только искра, чтобы озарить горизонт, возлечь “под одним покрывалом” с такой женщиной, с особой, которой ведомы все закулисные тайны истории!»

   Став возлюбленным знаменитой герцогини, Бальзак торжествовал. Он считал себя преемником на ее ложе и одного из самых знаменитых наполеоновских генералов, и князя Меттерниха, и (а почему бы и нет?) даже самого императора.

   Вскоре Бальзак стал обращаться к герцогине на «ты» и называть ее «моя дорогая». Герцогиня часто звала Бальзака к себе в Версаль, а когда тот отказывался, объясняя это неотложными делами, высказывала ему претензии. Он и сам мечтал насладиться радостью очередной встречи с ней, но с него никто не снимал обязательств: он усиленно работал над новым романом и вел переговоры с различными газетами.//__ * * * __//

   А что же Лора? Живой, любознательный, начитанный юноша не оставил ее равнодушной. Она сразу поняла, что он — талантливый писатель, который волей судьбы вынужден заниматься какой-то ерундой, лишь бы заработать денег, в которых он очень нуждался. Но если он пишет под чужим именем для кого-то, то почему не для нее и не под ее именем? И тут герцогине пришла в голову гениальная, как ей показалось, мысль.

   Вот что пишет об этом автор книги об элегантной жизни Парижа Анна Мартен-Фюжье: «Герцогиня д’Абрантес играла важную роль при дворе императора, однако ко времени своего знакомства с Бальзаком она разорилась и сделалась просто-напросто вдовой Жюно, рассчитывающей, что начинающий литератор поможет ей сочинить мемуары».

   Действительно, она очень хорошо знала Наполеона и его эпоху, в деталях помнила массу придворных историй и начавших забываться скандалов, реально имевших место иливымышленных. Воспоминания обо всем этом могли бы быть интересны читателям, могли бы принести неплохой гонорар.

   Сам Бальзак, слушая рассказы герцогини, тоже считал, что она должна издать монументальные «Мемуары», не одну книгу, а целый, как теперь говорят, «сериал» из не менеедвух десятков томов.

   Биограф Бальзака Пьер Сиприо также утверждает: «В 1825 году, сразу же после знакомства с герцогиней, Бальзак решил, что Лора д’Абрантес должна непременно написать свои “Мемуары”».

   Так началось их сотрудничество: Лора рассказывала Бальзаку занимательные истории из своей жизни и жизни своих великих знакомых, а он литературно обрабатывал их и даже писал за нее целые главы ее так называемых «Мемуаров».

   У Пьера Сиприо читаем: «Герцогиня д’Абрантес вела его сквозь имперскую пышность, сквозь величественную эпоху Наполеона, который, словно на театральных подмостках, воздвигнув новую Империю, Кодекс, Европу и архитектуру, распределял награды, титулы и устраивал неслыханные торжества».

   Не обошел вниманием факт этого сотрудничества и другой биограф Бальзака Стефан Цвейг, который отмечает: «Герцогиня вводит Бальзака в салон мадам де Рекамье и в дома некоторых других своих великосветских знакомых. Он, со своей стороны, помогает ей как можно проворней сбывать издателям ее мемуары и, быть может, втайне сотрудничает с ней в их написании».

   Работа эта, даже с учетом высочайшей производительности Бальзака, была долгой и трудной. Длилась она по меньшей мере несколько лет. Однако время было потрачено не зря. Успех многотомного произведения, названного «Мемуары мадам герцогини д’Абрантес, или Исторические воспоминания о Наполеоне, Революции, Директории, Консульстве, Империи и Реставрации», был огромным.

   Сочинение в 1831–1834 годах вышло огромным тиражом во Франции, было переведено на несколько языков, в том числе и на русский. На русском языке, кстати, «Мемуары» вышли в 1835 году под названием «Записки герцогини Абрантес, или Исторические воспоминания о Наполеоне, Революции, Директории, Консульстве, Империи и восстановлении Бурбонов». Всего было издано 16 томов, а перевод выполнил известный критик, издатель и книготорговец Ксенофонт Полевой.

   Примерно в это же время вышло еще несколько произведений Лоры д’Абрантес, в том числе 6-томная «История парижских салонов» и «Воспоминания о посольской миссии и пребывании в Испании и Португалии в 1808–1811 годах». Кто их писал, остается только догадываться. Анри Труайя, например, утверждает: «Он помогает ей писать книги, развлекает своей живостью».

   Как бы то ни было, любой читавший эти книги подтвердит, что написаны они мастерски. С точки зрения же обилия фактического материала можно констатировать лишь одно — герцогиня д’Абрантес обладала очень хорошей памятью.

   Известно, что Бальзак лично занимался контрактами с парижскими издателями Лявокатом и братьями Гарнье, равно как и рекламой «сочинений» герцогини. Его сотрудничество с Лорой долгое время оставалось в тайне, но когда пришел успех, он попробовал к нему присоединиться. Но, натолкнувшись на решительный отпор в ответе на свой вопрос о том, почему Лора не хочет оставить ему хоть немного заслуги в успехе этого произведения, он не особо настаивал.

   Андре Моруа по этому поводу замечает: «Герцогиня д’Абрантес преподала ему урок макиавеллизма в миниатюре. Она заставила Бальзака изрядно поработать над ее “Мемуарами”, а когда они принесли ей успех, беззастенчиво отрицала какую-либо его причастность к этому».

   На его недоуменные вопросы она очень жестко ответила:

   — Я вынуждена так действовать. Как можете вы желать, чтобы я позволила отнять у себя те небольшие достоинства, какими, возможно, отличаются мои произведения?

   — Но, мадам. — попытался возразить Бальзак.

   Герцогиня прервала его, приложив свой пальчик к его губам.

   — Заклинаю вас, будьте серьезным человеком и никому не повторяйте этих своих слов. Вы ведь заботитесь о своей репутации, подумайте же, что ваше поведение недостойно и граничит с пошлостью.

   Впрочем, герцогиня не была такой уж корыстной и неблагодарной. Раз сотрудничество — значит сотрудничество. В ответ она тоже оказала Бальзаку ряд услуг, которые коренным образом изменили всю его жизнь и фактически сделали его тем, кем он остался в истории мировой литературы.

   Глава 4. Душевные порывы поэта и партизана Дениса Давыдова

   Денис Васильевич Давыдов в начале войны 1812 года в звании подполковника служил в Ахтырском гусарском полку под командованием полковника Д. В. Васильчикова и находился в авангардных войсках генерал-майора И. В. Васильчикова.

   Полк входил в состав 2-й Западной армии князя Багратиона.

   Принято считать, что Денис Давыдов был чуть ли не организатором всего партизанского движения в тылу наполеоновской армии. Известный историк Г. В. Тарле даже называет его «главным пионером партизанского движения».

   Это не совсем так. Были люди, которые начали партизанить значительно раньше Давыдова, да и сама идея создания партизанских отрядов в тылу у Наполеона принадлежала не ему, а генералу Барклаю-де-Толли.

   Как бы то ни было, именно гусар Денис Давыдов стал самым знаменитым ныне русским героем-партизаном 1812 года. И партизанил он отлично, стал полковником, а потом, уже в боях под Парижем, он вместе со своими кавалеристами прорвался к французской батарее и, изрубив прислугу, захватил вражеские пушки. За этот подвиг Давыдову присвоили чин генерал-майора.

   «Всякий, кто знавал близко Дениса Васильевича, не мог не любить его пламенной, рыцарской и поэтической души, ума острого, проницательного и соединенного с каким-то воинским простодушием. В беседе он был отменно любезен, остроумен, всегда весел и вполне оригинален. Редко можно было встретить человека более увлекательного и, можно сказать, более очаровательного в беседе и в своих письмах.<.>Поражая и увлекая собеседников, он всегда умел находить весьма меткие выражения для своих мнений и мыслей. Поэт в душе, одаренный пламенным воображением, он вместес тем отличался особенной любовью к труду и основательным изучением предмета, чем редко отличаются поэты. Из острых слов и замечаний Дениса Васильевича можно былобы составить любопытную книгу».

   Но в личной жизни Давыдов, как ни странно, вовсе не был таким лихим и непобедимым, как на поле боя.

   В первый раз он по-настоящему влюбился уже после войны, и его избранницей стала Аглая Антоновна, урожденная Аглая-Анжелика-Габриель де Грамон, родившаяся в 1787 году.Но к моменту их знакомства она уже была замужем за его двоюродным братом — Александром Львовичем Давыдовым, который был и сводным братом еще одного героя войны 1812 года генерала Н. Н. Раевского.

   Александр Львович тоже участвовал в войне 1812 года, стал полковником Кавалергардского полка, ав 1815 году — генерал-майором в отставке.

   Аглая Антоновна особой строгостью нравов не отличалась. Вот что писал о ней один из современников: «Весьма хорошенькая, ветреная и кокетливая, как настоящая француженка, искала в шуме развлечений средства не умереть со скуки в варварской России. Она в Каменке была магнитом, привлекавшим к себе железных деятелей Александровского времени. От главнокомандующих до корнетов все жило и ликовало в Каменке, но — главное — умирало у ног прелестной Аглаи».

   «Прелестная Аглая» безраздельно царила посреди многолюдного общества, собиравшегося на лето в Каменке, имении матери Александра Львовича Давыдова в Киевской губернии.

   Биограф Дениса Давыдова Г. В. Серебряков пишет: «Вся женская половина каменских гостей<.>не уставала восторгаться (конечно, далеко не всегда искренне) очарованием, изящностью и прочими достоинствами<.>француженки. Мужская же половина, тоже вполне естественно, без различия возрастов и званий цвела сладкими улыбками, устремляя вожделенные и пылкие взоры на восхитительную Аглаю Антоновну, кипела затаенной ревностью и соперничеством и, судя по всему, была от нее без ума в полном своем составе. К своему удивлению, и Денис Давыдов очень скоро почувствовал, что и он среди прочих обожателей отнюдь не исключение».

   Аглая Антоновна была дочерью французского эмигранта-роялиста герцога Антуана де Грамона. Эмигрировав в Англию, этот человек служил в 10_м гусарском полку, а во Францию вернулся лишь в 1814 году, уже после падения Наполеона, ярым врагом которого он себя считал. Отметим, что герцог тут же стал пэром Франции и генералом, а в 1815 году онголосовал за расстрел арестованного после поражения при Ватерлоо наполеоновского маршала Нея.

   Таким образом, если говорить о его дочери, то в ее жилах текла кровь знаменитого «донжуана» и одного из самых блестящих кавалеров королевской Франции. И тут нужно отдать должное Аглае Антоновне: безрассудно-кокетливая и изнеженная всеобщим вниманием, она не изменила галантным традициям своих предков.

   Когда Дениса Васильевича и Аглаю Антоновну познакомили, последняя воскликнула:

   — Боже мой, какой героический у меня кузен! Но мне сказали, что вы еще и поэт. Это так романтично!

   После этого Аглая Антоновна не упускала случая выказать Денису Васильевичу свое особое расположение, и он, что называется, «поплыл», ощутив в своей душе упоительный восторг близкой любви. До нее и в самом деле было рукой подать, тем более что «прелестная Аглая» выглядела совсем не строгой женщиной.

   Они много гуляли вместе, он сочинял ей стихи, а она со смехом говорила, что теперь чувствует себя в неоплатном долгу перед ним, так как он обессмертил ее имя.

   Пробыв в гостеприимной Каменке около недели, Денис Васильевич снова отбыл в армию. И можно предположить, как же не хотелось ему тогда уезжать.//__ * * * __//

   Александр Львович Давыдов славился гастрономическими талантами и нечеловеческим аппетитом. А. С. Пушкин даже сравнивал его с Фальстафом, комическим персонажем произведений Шекспира.

   Он писал: «В молодости моей случай сблизил меня с человеком, в коем природа, казалось, желая подражать Шекспиру, повторила его гениальное создание. *** был хвастлив, неглуп, забавен, без всяких правил, слезлив и толст. Одно обстоятельство придавало ему прелесть оригинальную: он был женат. Шекспир не успел женить своего холостяка.Фальстаф умер у своих приятельниц, не успев быть ни рогатым супругом, ни отцом семейства; сколько сцен, потерянных для кисти Шекспира!»

   Считается, что у Пушкина в 1820 году был роман (очередное романтическое увлечение) с Аглаей Антоновной, и он, пожалуй, слишком зло, рассказал о нем в своем стихотворении «Кокетке». Вот оно:

   И вы поверить мне могли,

   Как простодушная Аньеса?

   В каком романе вы нашли,

   Чтоб умер от любви повеса?

   Послушайте: вам тридцать лет,

   Да, тридцать лет — не многим боле.

   Мне за двадцать; я видел свет,

   Кружился долго в нем на воле;

   Уж клятвы, слезы мне смешны;

   Проказы утомить успели;

   Вам также с вашей стороны

   Измены, верно, надоели;

   Остепенясь, мы охладели,

   Некстати нам учиться вновь.

   Мы знаем: вечная любовь

   Живет едва ли три недели.

   С начала были мы друзья,

   Но скука, случай, муж ревнивый.

   Безумным притворился я,

   И притворились вы стыдливой,

   Мы поклялись. потом. увы!

   Потом забыли клятву нашу;

   Клеона полюбили вы,

   А я наперсницу Наташу.

   Мы разошлись; до этих пор

   Все хорошо, благопристойно,

   Могли б мы жить без дальних ссор

   Опять и дружно и спокойно;

   Но нет! сегодня поутру

   Вы вдруг в трагическом жару

   Седую воскресили древность —

   Вы проповедуете вновь

   Покойных рыцарей любовь,

   Учтивый жар, и грусть, и ревность.

   Помилуйте — нет, право нет.

   Я не дитя, хоть и поэт.

   Когда мы клонимся к закату,

   Оставим юный пыл страстей —

   Вы старшей дочери своей,

   Я своему меньшому брату:

   Им можно с жизнию шалить

   И слезы впредь себе готовить;

   Еще пристало им любить,

   А нам уже пора злословить.

   Естественно, Аглая Антоновна не простила Пушкину этих рифмованных колкостей. Во всяком случае, Иван Петрович Липранди[9],кишиневский друг Пушкина, навестивший семейство Давыдовых в 1822 году в Санкт_ Петербурге, в своем «Дневнике» заметил, что «жена Давыдова в это время не очень благоволила к Александру Сергеевичу, и ей, видимо, было неприятно, когда муж ее с большим участием о нем расспрашивал».

   После смерти Александра Львовича в 1833 году Аглая Антоновна уехала с детьми за границу и там вторично вышла замуж за героя войны 1812 года французского генерала Себастиани, графа де Ла Порта.

   Этот человек, как и Наполеон, был корсиканцем. Участвуя в походе в Россию, он командовал кавалерийской дивизией, а потом и всем 2_м кавалерийским корпусом, потерявшим всех своих командиров в Бородинском сражении.

   Себастьяни одним из первых вошел в Москву, пережил все тяготы отступления, был тяжело ранен под Лейпцигом, а после падения Наполеона вышел в отставку и уехал за границу. Лишь в 1816 году он вернулся во Францию. После Июльской революции 1830 года он занимал министерские посты, был послом в Неаполе и Лондоне, а в 1840 году был произведенв маршалы.//__ * * * __//

   Д. В. Давыдов, чувствуя огромный запас нерастраченных душевных сил, после Аглаи Антоновны влюбился в молодую балерину Татьяну Ивановну Иванову.

   Она родилась в 1800 году и была одной из первых профессиональных танцовщиц московского балета.

   Несмотря на то что Денис Васильевич часами стоял под окнами балетного класса, она тоже вышла замуж не за него, а за своего балетмейстера. Точнее, это был молодой балетный артист Петербургской императорской труппы Адам Павлович Глушковский, которого направили в Москву для усиления московской труппы.

   Но война 1812 года нарушила все театральные планы. Артисты вместе с училищем были эвакуированы и вернулись в Москву лишь в 1813 году. Уничтоженная пожаром Москва представляла собой ужасное зрелище, многие москвичи остались без жилья, и здания Арбатского театра, в котором ранее танцевала балерина Татьяна Иванова, больше не существовало.

   Она считалась одной из самых красивых девушек Москвы, и влюбленный Денис Васильевич Давыдов, как водится, посвящал ей стихи. Но все было напрасно.

   Биограф Дениса Давыдова F. В. Серебряков рассказывает об этом романе так: «С Танюшей Ивановой отношения у Давыдова в эту пору проистекали весьма сложно. С нею он почти не виделся.<.>Видимо, в пику ему, как сказывали, Танюша начала выказывать явную благосклонность хлыщеватому балетмейстеру-поляку Адаму Глушковскому, давно за ней увивавшемуся. В результате страдали оба — и Денис, и Татьяна, и выхода из этого двойственного состояния покуда не виделось».

   А потом военные дела позвали Дениса Васильевича в родной полк. Он оставил Татьяне пылкое и весьма сумбурное послание, а после этого, не жалея коня, помчался в сторону западной границы.

   В августе 1814 годатеатральные спектакли возобновились, но играть вынуждены были где придется — чаще всего в арендованных помещениях, например во флигеле Пашковского дома (этот зал получил название Театр на Моховой) или в усадьбе графа C. С. Апраксина на Знаменке.

   Следует отметить, что Адам Глушковский сразу обратил свой взор на красавицу Иванову, которая с 1814 года уже выходила на сцену в небольших партиях. А в 1816 году балерина стала Татьяной Глушковской. Ради этого, между прочим, жениху пришлось перейти из католичества в православие. К этому времени он уже получил серьезную травму и не мог больше танцевать на прежнем уровне, полностью перейдя в балетмейстеры-постановщики.

   Денис Васильевич Давыдов очень сильно переживал, когда узнал об этой свадьбе.

   В январе 1825 года представлением «Торжество муз» открылось новое театральное здание — Большой театр, и московская императорская труппа обрела наконец постоянное помещение. В этом театре Татьяна Глушковская стала «звездой». Но, как известно, карьера балетной артистки коротка, и в 1834 году она ушла со сцены.//__ * * * __//

   А 32-летний Д. В. Давыдов, проходя в 1816 году службу под Киевом, в очередной раз влюбился. Теперь его избранницей стала киевская племянница Раевских Елизавета Антоновна Злотницкая.

   Лиза была дочерью генерала Антона Казимировича Злотницкого и служила в Киеве украшением всего местного общества, свободно вступая в беседы и выражая порой весьматонкие мысли.

   Не обратить на нее внимания Денис Васильевич не мог. Более того, очень скоро он оказался не на шутку увлечен Елизаветой Злотницкой.

   У Г. В. Серебрякова по этому поводу читаем: «В дивизию ему пришлось отправить ходатайство об отпуске, которое начальство хотя и без особого энтузиазма, но все же уважило. О своей московской Терпсихоре он теперь почти не вспоминал, тем более что брат Левушка известил его из Первопрестольной о только что состоявшемся замужестве Танюши Ивановой, которая ныне, как и следовало ожидать, носила фамилию Глушковской».

   Лиза была молода и очень хороша собой. У нее были волнистые редкого пепельного цвета волосы, тонкие черты лица и большие серые глаза, все это в сочетании с добродушной и открытой улыбкой делало ее такой привлекательной, что Денис Васильевич сразу же понял, что пленен. На этот раз — окончательно и бесповоротно. Во всяком случае,так ему казалось, тем более что он уже не видел никаких препятствий своему стремлению открыться новому чувству.

   Ей он тоже писал стихи, очень много стихов.

   Вот одно из них, «Неверной», написанное в 1817 году:

   Неужто думаете вы,

   Что я слезами обливаюсь,

   Как бешеный кричу: увы!

   И от измены изменяюсь?

   Я тот же атеист в любви,

   Как был и буду, уверяю;

   И чем рвать волосы свои,

   Я ваши — к вам же отсылаю.

   А чтоб впоследствии не быть

   Перед наследником в ответе,

   Все ваши клятвы век любить —

   Ему послал по эстафете.

   Простите! Право, виноват!

   Но если б знали, как я рад

   Моей отставке благодатной!

   Теперь спокойно ночи сплю,

   Спокойно ем, спокойно пью

   И посреди собратьи ратной

   Вновь славу и вино пою.

   Чем чахнуть от любви унылой,

   Ах, что здоровей может быть,

   Как подписать отставку милой

   Или отставку получить!

   А вот фрагмент еще одного стихотворения Дениса Васильевича, «Элегии VII» того же года:

   Пусть шумная волна навеки поглощает

   Стихи, которыми я Лизу прославлял!..

   Но нет! Изменницу весь мир давно узнал, —

   Бессмертие ее уделом остается:

   Забудут, что покой я ею потерял,

   И до конца веков, средь плесков и похвал,

   Неверной имя пронесется!

   Так, ранее преимущественно военная Муза поэта сейчас в изящных строках Давыдова приобрела чувство ревнивой досады. Явно, отношения Дениса Васильевича с Злотницкой, что называется, не сложились. Вот и отводил он израненную душу в своих элегиях.

   А произошло следующее. Они познакомились в начале 1816 года в доме Раевских на Александровской улице. Лизе в тот момент было семнадцать лет. А Давыдову почти вдвое больше, и он уже имел чин генерал-майора.

   Жизнерадостная девушка очень понравилась свежеиспеченному генералу, однако одного этого в те времена было мало. Нужны были еще и средства для обеспечения будущейсемейной жизни, а они-то у Давыдова как раз отсутствовали. В результате друзья и покровители стали хлопотать о денежном пожаловании, назначаемом императором за военные заслуги особо нуждающимся лицам.

   В самом деле, Лиза представлялась идеальной партией для вернувшегося с войны молодого генерала. Семья почтенная, генерал Злотницкий всем известен своим благородством. Правда, большого приданого ждать не приходилось, но на этот-то случай и можно было попытаться получить что-то от императора.

   Окрыленный этой идеей, видевшейся вполне реальной, Денис Васильевич начал всерьез задумываться о женитьбе. Дальше — больше, он сделал своей возлюбленной официальное предложение, и оно было с благосклонностью принято. Но при этом непременным условием родителей Лизы было пожелание, чтобы жених «исхлопотал у государя казенноеимение в аренду».

   После этого Денис Васильевич уехал в Санкт-Петербург. Уехал, как мы понимаем, хлопотать, а это был вопрос не одного-двух дней.

   В этом непростом деле ему очень помог В. А. Жуковский, который Давыдова просто обожал. Следуя его совету, а также указаниям генерала Н. Н. Раевского, Давыдов написал прошение на имя императора Александра о предоставлении ему казенной аренды. Главный довод — «в связи с предстоящею женитьбою».

   Но письмо царю не стали посылать напрямую, а передали многоопытному в подобных делах князю Петру Михайловичу Волконскому, моля его посодействовать в этом деликатном предприятии.

   Как ни странно, ответ пришел достаточно быстро. В полученном письме из генерального штаба говорилось:

   «Милостивый государь мой, Денис Васильевич!

   Извещаю Ваше Превосходительство, что я докладывал государю императору о пожаловании вам аренды, и Его Величество соизволил отозваться, что оная вам назначена будет по событии ваших предположений, об окончании коих прошу меня уведомить.

   Генерал-адъютант князь Волконский».

   И точно, очень скоро генерал-майору Д. В. Давыдову было предоставлено в аренду казенное имение Балты, приносившее 6000 рублей в год.

   Это была победа! Теперь оставалось только купить на назначенное денежное пожалование свадебные подарки, что и было незамедлительно сделано. После этого уставший, но вполне счастливый Денис Васильевич спешно выехал в Киев, прибыв туда 3 января 1817 года.

   И вот тут-то он и получил от Судьбы новый удар. Да такой, что не каждый и выдержал бы.

   Дело в том, что пока он хлопотал в Санкт-Петербурге, Лиза Злотницкая увлеклась совсем другим человеком. Проще говоря, легкомысленная молодая красавица предпочла ему князя Петра Алексеевича Голицына, за которого позже и вышла замуж, родив трех сыновей и дочь.

   Князь был известный картежник и кутила, к тому же его недавно выгнали из гвардии за какие-то непонятные дела. Но он был необычайно красив и обходителен. В результате Д. В. Давыдову был дан отказ, причем Лиза даже не пожелала с ним увидеться, передав свой «приговор» через отца.

   Биограф Дениса Давыдова Г. В. Серебряков пишет: «Судьба совершенно неожиданно вновь обрушила на него свою тяжелую размашистую длань. Все его хлопоты, волнения и радостные ожидания, связанные с предстоящей женитьбой, вдруг в одночасье смешались, спутались и рухнули куда-то в разверзшуюся и пугающую холодною пустотою бездну души.

   За несколько месяцев, в течение которых он не видел невесту, все, как оказалось, решительно переменилось. Лиза Злотницкая встретила на одном из домашних вечеров объявившегося в Киеве известного столичного бонвивана, картежника и кутилу князя Петра Голицына, удаленного из гвардии за какие-то скандальные неблаговидные дела, увлеклась холеным и пустым красавцем и окончательно потеряла голову. О своем женихе генерале Давыдове она и слушать более не хотела. От слова, данного ему, Лиза черезотца своего отказалась наотрез, и брачный контракттем самым был расстроен полностью.

   Давыдов поначалу, как говорится, рвал и метал, порывался даже вызвать своего обидчика на дуэль, а потом поостыл и одумался. При чем здесь был этот хлыщ и мот князь Голицын, ежели сама Лиза оказала ему предпочтение? А она, в конце концов, вольна решать свою судьбу. И ничего тут не поделаешь.

   Давыдов тяжело переживал случившееся. Для него оно усугублялось еще и проклятой казенной арендой, о которой он так настоятельно хлопотал. Теперь волей-неволей выходило, что он ввел в заблуждение своей мнимою женитьбой и искренне помогавших ему друзей, и самого царя.

   Как ни горько было, но пришлось писать извинительные письма и прошения об отказе от аренды в связи с расстроившейся свадьбой. Впрочем, надо отдать должное государю, на этот раз он проявил не очень свойственное ему великодушие: явив милость известному поэту и боевому генералу, он не стал его оной лишать — аренда была Давыдову оставлена».//__ * * * __//

   Итак, Лиза стала княгиней Голицыной. Очередная любовь внезапно отцвела, и чувствительному сердцу нашего «атеиста в любви» была нанесена кровавая рана. Денис Васильевич долго и очень тяжело переживал случившееся. Все, кто его знал, говорили, что он был «одарен от природы огромным самолюбием». И из-за этого теперь его охватила такая тоска, что он не в силах был скрывать ее от окружающих. Естественно, все друзья бросились спасать его и для этого «подстроили» ему встречу с Софьей Чирковой, дочерью покойного генерал-майора суворовской эпохи Николая Александровича Чиркова.

   Зимой Софья со своей матерью жила в Москве, а лето проводила в симбирском имении. Она была по тем временам уже в зрелом возрасте — 24 года. Но друзья Дениса Васильевича наперебой ее нахваливали, утверждая, что она мила, добра, скромна, рассудительна.

   Говорили весьма убедительно, и наш герой решился. Тем более что ему уже было 35 лет. И все уже шло к свадьбе, но в последний момент дело вновь чуть не расстроилось. Дело в том, что мать невесты Елизавета Петровна (в девичестве Татищева), узнав про давыдовские «зачашные песни», в которых он воспевал озорство и молодечество, дуэли и волокитство, утверждая, что гусар — «пиров и битвы гражданин», велела отказать «такому жениху».

   Сейчас это выглядит удивительно, но в те времена стихи Давыдова «приобрели ему необыкновенную популярность в армии, но, к несчастью, это вселило в некоторых лицах убеждение, что Денис Васильевич, прославляя образ жизни старых гусар, весьма склонен к пьянству. Однажды Великий князь Константин Павлович сказал А. П. Ермолову: “Твой брат Денис — пьяница”, что вызвало следующий ответ Ермолова: “Нисколько, Ваше Высочество, я пожертвовал бы половиною моего состояния, чтобы укрыть его от несправедливых обвинений”».

   Если даже брат императора не мог провести границу между стихотворным образом и реальным человеком, то что же говорить о Елизавете Петровне Чирковой.

   Друзья ее покойного мужа еле сумели уговорить возмущенную женщину, объяснив, что генерал Давыдов — человек вполне приличный, пьет мало и в карты не играет, а все эти «пьянки и гулянки» — это лишь стихи. Образы. Метафоры. Кипение страстей и буйство молодой жизненной энергии, с чем сейчас, в мирное время, давно покончено.

   В результате 13 апреля 1819 года Денис Васильевич все же благополучно обвенчался с Софьей Николаевной.

   Биограф Дениса Давыдова А. С. Барков пишет: «С этой обаятельной, кроткой и добродушной девушкой из дворянской семьи его познакомила сестра Сашенька в доме Бегичевых. По этому весьма важному поводу, должному круто изменить всю его прежнюю ухарскую и кочевую жизнь, Давыдов написал шутливое и озорное стихотворение, назвав его “Решительный вечер”.

   Сегодня вечером увижусь я с тобою,

   Сегодня вечером решится жребий мой.

   Сегодня получу желаемое мною —

   Иль абшид[10]на покой!

   А завтра — черт возьми! — как зюзя натянуся,

   На тройке ухарской стрелою полечу;

   Проспавшись до Твери, в Твери опять напьюся,

   И пьяный в Петербург на пьянство прискачу!

   В приданое молодым было отдано село Верхняя Маза и винокуренный завод под Бузулуком в Оренбургской губернии».

   После свадьбы Денис Васильевич сообщал своему другу П. А. Вяземскому: «Так долго не писал, потому что долго женихался, потом свадьба, потом вояж в Кременчуг и в Екатеринослав на смотры. Но едва приехал домой, как бросился писать друзьям, из которых ты во главе колонны. Что тебе сказать про себя? Я счастлив! Люблю жену всякий день все более, продолжаю служить и буду служить век, несмотря на привязанность к жене милой и доброй, зарыт в бумагах и книгах, пишу, но стихи оставил! Нет поэзии в безмятежной и блаженной жизни».

   В свою очередь, Петр Андреевич дает очень меткий портретДавыдова той поры: «Денис и в зрелости лет, и когда уже вступил в семейную жизнь сохранил до кончины изумительную молодость сердца и нрава. Веселость его была прилипчива и увлекательна. Он был душою и пламенем дружеских бесед: мастер был говорить и рассказывать. Особенно дивился я той неиссякаемой струе живости и веселости, когда он приезжал в Петербург, и мы виделись с ним.<.>Мы все в Петербурге более или менее старообразны и однообразны. Он всем духом и складом ума был моложав».

   Хотя Денис Васильевич и утверждал, что «продолжает служить и будет служить век», вскоре после свадьбы он начал задумываться об отставке. Связано это было с тем, чтоСофья начала рожать ему детей, и ему захотелось находиться дома, возле тех, кто был ему дорог. Для начала он то и дело сказывался больным и уходил в многомесячные отпуска. Удивительно, но даже Кавказская война, куда он был направлен служить под началом своего двоюродного брата генерала А. П. Ермолова, его не увлекла. В результатеон пробыл в действующей армии всего два месяца, а затем уговорил Ермолова отпустить его в шестинедельный отпуск «для поправки здоровья».

   Понятно, что здоровье — это была лишь отговорка. Заехав для проформы на минеральные воды, он тут же полетел домой, где его ждала беременная в очередной раз Софья.

   С этого времени началась новая полоса его жизни. Он занимался семьей, хозяйством, охотой, хлопотал за бывших сослуживцев.//__ * * * __//

   Всего от этого брака на свет появилось пять сыновей и четыре дочери. Сыновей звали Василий, Николай, Денис, Ахилл и Вадим, дочерей — Юлия, Мария, Екатерина и Софья.

   Когда сыновья подросли, Денис Васильевич повез их в Северную столицу, где Василий, родившийся в 1822 году, стал юнкером гвардейской артиллерии, а Николай, родившийся тремя годами позже, — воспитанником училища правоведения.

   Василий Давыдов станет гвардии штабс-капитаном, а Николай Давыдов — штабс-капитаном (он женится на Софье Петровне Бестужевой).

   Но самым знаменитым окажется младший сын — Вадим Денисович Давыдов, родившийся в 1832 году. В 1876 году он получит чин генерал-майора, будет назначен командиром бригады 3-й пехотной дивизии, однако состояние здоровья через год заставит его уйти со службы и выйти в запас.

   Из дочерей известной будет Юлия Денисовна Давыдова (Засецкая), родившаяся в 1835 году. Она станет благотворительницей и переводчицей религиозной литературы. Ей доведется перейти в протестантизм и заниматься активной миссионерской деятельностью. В частности, она откроет первый в Санкт-Петербурге ночлежный дом. А в середине 1880 года она уедет из России в Париж и перед смертью завещает не перевозить ее тела в Россию, чтобы не быть похороненной по православному обряду.//__ * * * __//

   Софья Николаевна оказалась любящей и строгой матерью, очень хорошей хранительницей домашнего очага и врачевательницей физических и душевных ран Дениса Васильевича.

   Как сказано в «Известии о жизни Д. В. Давыдова», «будучи уволен в отпуск в 1820 году с оставлением по кавалерии, он 14 ноября 1823 года вышел за болезнью в чистую отставку.Причинами отставки были нелюбовь его к фронтовой службе в мирное время и семейные обстоятельства».

   Выйдя в отставку, Денис Васильевич вместе с семьей поселился в селе Верхняя Маза Симбирской губернии, где прожил последние десять лет своей жизни. Имение это находилось в 170 верстах от губернского центра. Там было тихо и спокойно. Но деятельная натура Дениса Васильевича не позволяла ему отдыхать. С присущей ему горячностью он занялся обустройством усадьбы и разведением скаковых лошадей. А еще он продолжил заниматься творчеством, вел обширную переписку сА. С. Пушкиным, В. А. Жуковским и другими известными людьми. Иногда он выбирался в Симбирск.

   Выписывал книги из-за границы. Охотился. Построил винокуренный завод, обустроил красивый пруд и т. д. Одним словом, отставной генерал жил в свое полное удовольствие, пользуясь «всеми наслаждениями мирной, уединенной и семейственной жизни».

   Не забывал он и своих боевых товарищей. В частности, главным делом последних лет его жизни стала идея перенесения праха покойного князя П. И. Багратиона из мало кому известного имения Симы Владимирской губернии в Александро-Невскую лавру в Санкт-Петербурге или на Бородинское поле. По этому поводу Денис Васильевич подал запрос в военное ведомство и получил благосклонный ответ императора Николая I. На него даже была возложена высокая честь начальствовать во всей этой церемонии.

   Но этим благородным планам не суждено было осуществиться — 22 апреля (4 мая) 1839 года Денис Васильевич скончался от апоплексического удара. Ему было всего 54 года.

   Софья Николаевна, благодаря своему твердому и волевому характеру, добилась разрешения императора на захоронение мужа на кладбище Новодевичьего монастыря. Говорят, что всю дорогу до Москвы она шла за гробом пешком.

   Похороны в Москве состоялись 22 июня 1839 года — в тот самый день, когда древняя столица провожала прах Багратиона на Бородинское поле.//__ * * * __//

   С начала 40_х годов XIX века Департамент уделов, ведавший казенными землями и их передачей в собственность императорской фамилии, начал активно обращаться к Софье Николаевне Давыдовой с предложением выкупить у нее имение в Верхней Мазе. Она вроде бы согласилась, но все тянула с окончательным решением — слишком уж свежи были воспоминания о муже и об их совместной жизни в этом месте. А в мае 1846 года она написала царскому чиновнику П. П. Каблукову: «Объявить честь имею, что обстоятельства заставили меня сверх ожидания переменить мое предположение<.>Решилась я изменить мое намерение и извещаю Вас, Милостивый государь, усердно прошу довести до Вашего начальства, представленные же от меня на то именные крепостные акты с тремя планами к межевым книгам сделать одолжение приказать их возвратить».

   Так этот вопрос был закрыт навсегда. Более того, она и сыновьям наказала при ее жизни не продавать и не закладывать это имение.

   Софья Николаевна умерла в 1880 году, пережив мужа почти на сорок лет. Она была погребена рядом с Денисом Васильевичем на кладбище Новодевичьего монастыря в Москве.//__ * * * __//

   На этом, казалось бы, можно было бы и закончить историю личной жизни героя войны 1812 года Дениса Васильевича Давыдова, но в ней имел место еще один эпизод, умолчать о котором невозможно.

   Дело в том, что в 1831 году Д. В. Давыдов поехал в Пензенскую губернию навестить своего боевого соратника по партизанской войне Дмитрия Алексеевича Бекетова. И вот там-то «счастливый супруг, всеми уважаемый и любимый в обществе», вдруг без памяти влюбился в племянницу Бекетова 23_летнюю Евгению Дмитриевну Золотареву.

   Что это было? Подтверждение известной народной мудрости о «седине в бороду» и «бесе в ребро»? Помутнение рассудка? Бурная осень не до конца реализованного либидо старого гусара? Запоздалое прозрение «атеиста в любви»?

   А ведь он был на 27 лет старше ее. И очень любил свою семью. Но при этом он ничего не мог с собой поделать. И скрыть страстный роман тоже не получилось.

   Он продолжался три года. А потом Евгения Дмитриевна вышла замуж за первого попавшегося мужчину, а Денис Васильевич вернулся в семью. И, слава богу, что мудрая Софья Николаевна не стала делать из этого большую проблему.

   Биограф Дениса Давыдова А. С. Барков описывает Евгению следующим образом: «Начитанная и музыкально одаренная девушка недавно окончила пансион в Пензе. Она любила поэзию и помнила наизусть много стихов, в том числе и знаменитого партизана, о ратных подвигах которого была наслышана от своего дяди.

   С первого взгляда Евгения произвела на Давыдова сильное, неизгладимое впечатление, словно весенняя радость на душу. Девушка эта как бы светилась изнутри каким-то особым, таинственным, необычайно притягательным светом. Лицо ее озаряла кроткая очаровательная улыбка.<.>Судьбе гусара было угодно, чтобы его страстная натура нежданно-негаданно открыла в глухой провинции, в лице Евгении Золотаревой, предмет глубокого восхищения и поклонения».

   Надо сказать, что девушка впервые в жизни получила возможность встретиться со столь блестящим и героическим человеком, на которого она смотрела только снизу вверх, благоговея и с трудом находя слова. Таким образом, казалось, что в ее лице сама Судьба послала гусару-поэту выражение глубочайшего восхищения и поклонения.

   Интерес оказался обоюдным, ион с первой же встречи обернулся взаимной симпатией. Они стали видеться у друзей, в церкви, в театрах и на балах в Пензе.

   Восхищенный девушкой, Денис Васильевич написал своему другу Н. М. Языкову: «Пенза — моя вдохновительница. Холм, на коем лежит этот город, есть мой Парнас с давнего времени; здесь я опять принялся за поэзию».

   В самом деле, из него просто хлынул поток лирических стихов, его лучших стихов. Они помечены 1833 и 1834 годами. Вот, например, как он описывал Евгению в четверостишии «Ей»:

   В тебе, в тебе одной природа, не искусство,

   Ум обольстительный с душевной простотой,

   Веселость резвая с мечтательной душой,

   И в каждом слове мысль, и в каждом взоре чувство!..

   А вот стихотворение, которое он за минуту набросал в ее альбоме:

   О, кто, скажи ты мне, кто ты,

   Виновница моей мучительной мечты?

   Скажи мне, кто же ты? — Мой ангел ли хранитель

   Иль злобный гений-разрушитель

   Всех радостей моих? — Не знаю, но я твой!

   <.>

   Но только что во мне твой шорох отзовется,

   Я жизни чувствую прилив, я вижу свет,

   И возвращается душа, и сердце бьется!..

   А вот еще одна запись в альбоме от 25 октября 1834 года:

   Я не ропщу. Я вознесен судьбою

   Превыше всех! — Я счастлив, я любим!

   Приветливость даруется тобою

   Соперникам моим.

   «Я счастлив, я любим!» Любовь к Евгении Золотаревой стала для Дениса Васильевича великой бедой и одновременно с этим ни с чем не сравнимым счастьем. Обуреваемый страстями, он писал П. А. Вяземскому: «Без шуток, от меня так и брызжет стихами.

   Золотарева как будто прорвала заглохший источник<.>Да и есть ли старость для поэта? Я, право, думал, что век сердце не встрепенется и ни один стих из души не вырвется. Золотарева все поставила вверх дном: и сердце забилось, и стихи явились, и теперь даже текут ручьи любви, как сказал Пушкин».

   Ему же он признавался: «Последние стихи сам скажу, что хороши, и оттого не посылаю их тебе, что боюсь, как бы они не попали в печать, чего я отнюдь не желаю».

   Однако в скором времени «песни любви» Дениса Давыдова все же каким-то образом появились в журналах, да еще с указанием города, где проживала «виновница мучительной мечты» поэта. Денис Васильевич был разгневан и отчитал Вяземского: «Злодей! Что ты со мною делаешь? Зачем же выставлять “Пенза” под моим “Вальсом”? Это уже не в бровь, а в глаз: ты забыл, что я женат, и что стихи писаны не жене. Теперь другой какой-то шут напечатал “И моя звездочка.” — вспышку, которую я печатать не хотел от малого ее достоинства, а также поставил внизу Пенза. Что мне с вами делать? Видно, придется любить прозою и втихомолку. У меня есть много стихов, послал бы тебе, да боюсь, чтобы и они не попали в зеленый шкаф “Библиотеки для чтения”. Вот что вы со мной наделали, или, лучше, — что я сам с собой наделал!<.>

   Шутки в сторону, а я под старость чуть было не вспомнил молодые лета мои; этому причина — бродячий еще хмель юности и поэзии внутри человека и черная краска на ней снаружи; я вообразил, что мне еще, по крайней мере, тридцать лет от роду».

   Естественно, роман с Евгенией Золотаревой тщательно скрывался от жены, но даже «прокол» с публикациями пензенских стихов не остановил его. Несмотря ни на что, пламенный поэт продолжал слать Евгении любовные признания:

   Я вас люблю без страха, опасенья

   Ни неба, ни земли, ни Пензы, ни Москвы, —

   Я мог бы вас любить глухим, лишенным зренья.

   Я вас люблю затем, что это — вы!

   Однажды, встретив Золотареву в театре, Денис Васильевич стал умолять ее о встрече. Однако девушка, боясь огласки, отказала ему, и тогда герой 1812 года заверил ее, что умеет хранить тайну и, будучи партизанским командиром, ни разу не выдал врагу ни одного секрета.

   Так началась переписка, которая велась ими на французском языке. И Денис Васильевич настолько дал волю своим чувствам, что девушка даже была вынуждена его предостеречь: «Язык вашего письма очень пылок и страстен. Вы заставляете меня трепетать. Зачем вы вкладываете столько чувства в ту полную шарма и романтики дружбу, которая меня так радует?»

   На это наш герой ответил: «Вы осмелились предложить мне дружбу?! Но, помилуйте, мой жестокий друг! Любовь, раз возникнув в жизни, никогда потом не уничтожается, не превращается в ничто. Будьте серьезнее хоть раз в жизни! Умоляю вас! Если хотите от меня избавиться, от меня, который удручает вас и который надоедает вам, лучше сразу убейте меня! Не моргнув глазом, воткните в сердце кинжал! И скажите: “Я вас не люблю! Я вас никогда не любила! Все, что было с моей стороны, это просто-напросто обман, которым я забавляюсь”».

   У Г. В. Серебрякова, биографа Дениса Давыдова, читаем: «Последний, неистовый и страстный роман Давыдова, конечно, с самого начала был обречен на печальную развязку.

   Так он и закончится. Не в силах ничего изменить в их отношениях, они будут рваться друг к другу и понимать, что соединение двух сердец невозможно, будут писать пылкие сбивчивые письма, мучиться разлукой и ревностью. Наконец, Евгения в отчаянии выйдет замуж за немолодого отставного драгунского офицера Василия Осиповича Мацнева. А Денис Васильевич, как говорится в таких случаях, смиренно возвратится в свое твердое семейное лоно».

   А. С. Барков, другой биограф Дениса Давыдова, дополняет рассказ: «Встречи Давыдова с Евгенией становились все реже и реже, прекращалась переписка, роман заканчивался. С угасанием светлого и незабвенного, радостного и щемяще мучительного чувства к пензенской красавице Евгении Золотаревой обрывается и бурно всколыхнувшееся вновь поэтическое вдохновение стойкого бойца. Ушла, растворилась любовь, точно луч горячего закатного солнца в осенних сумерках, однако музыка от нее в душе осталась. Сохранилась до последних дней жизни гусара. Музыка хрустальная, поэтическая, подобная песне вольного полевого жаворонка по весне, что льется, не смолкает над полями и лугами до самого вечера где-то высоко-высоко под белоснежными облаками».

   Памятью об этом чувстве остался большой цикл стихотворений, из которых буквально «била фонтаном» небесная музыка любви. И многие из этих стихотворений были потом увековечены композиторами в замечательных романсах, известных и в наше время. Пример тому — красивейший романс «Не пробуждай», в котором автор слов, понимая безнадежность своей страсти, с мольбой обращается к самому себе, к своей истерзанной душе:

   Не пробуждай, не пробуждай

   Моих безумств и исступлений,

   И мимолетных сновидений

   Не возвращай, не возвращай.

   Не повторяй мне имя той,

   Которой память — мука жизни,

   Как на чужбине песнь отчизны

   Изгнаннику земли родной.

   Не воскрешай, не воскрешай

   Меня забывшие напасти,

   Дай отдохнуть тревогам страсти

   И ран живых не раздражай.

   Иль нет, сорви покров долой,

   Мне легче горя своеволье,

   Чем ложное холоднокровье,

   Чем мой обманчивый покой.

   «Пензенские» стихи Дениса Васильевича писатель и литературный критик В. Г.Белинский характеризовал так: «Страсть есть преобладающее чувство в песнях любви Давыдова; но как благородна эта страсть, какой поэзии и грации исполнена она в этих гармонических стихах! Боже мой, какие грациозно-пластические образы!»

   Остаток жизни Евгения провела в селах Рузвель и Алексеевка Наровчатского уезда, где ее мужу принадлежали имения.

   Д. В. Давыдов уехал в Москву и оттуда с грустью написал своему другу Вяземскому: «Итак, я оставил степи мои надолго.<.>Однако не могу не обратить и мысли и взгляды мои туда, где провел я столько дней счастливых и где осталась вся моя поэзия!»

   Глава 5. Три жены Жерома Бонапарта

   Жером Бонапарт, младший брат Наполеона, в 1812 году командовал сначала 8-м (вестфальским) корпусом, а потом ему было подчинено все правое крыло Великой армии Наполеона, в задачу которого входило преследование отступающей 2 й Западной армии князя Багратиона и недопущение ее соединения с 1-й Западной армией.

   Человек этот хоть и был королем Вестфалии и контр-адмиралом, хоть и командовал до этого различными корпусами, но все как-то не очень удачно. Всему мешал его вздорный характер, не позволявший ему подчинять себя общим стратегическим планам. Вот и в 1812 году он своей главной задачи не выполнил, чем вызвал бурный (и, надо сказать, весьма справедливый) гнев брата-императора.

   В личной жизни у Жерома до некоторых пор все складывалось еще более неудачно, и здесь виной всему стала не только его неуправляемая натура, но и страшный деспотизм Наполеона, проявлявшийся не только в государственных делах, но и в делах сугубо семейных.//__ * * * __// 

   В 1802 году Жерому исполнилось семнадцать. «Это был красивый молодой человек с румяным лицом и густыми черными кудрями, любимец и капризный баловень всей семьи Бонапартов».

   До поры до времени Наполеон потакал всем прихотям Жерома, оплачивая все его счета и покрывая в малосимпатичных «делишках», которыми увлекались молодой человек и его приятели. Терпение будущего императора лопнуло после того, как младший брат из-за пустяка устроил дуэль с другим офицером и получил от того пулю в грудь.

   Выздоровление шло тяжело, после чего Жером был в приказном порядке направлен на перевоспитание на флот.

   Понятное дело, Жером подчинился (а попробовал бы он возражать!), «но его “служба” более походила на морской круиз, ибо ни один из морских офицеров не смел не только требовать что-то от брата первого консула, но и даже поручать ему что-либо».

   Несколько месяцев Жером «служил» на флагманском корабле адмирала Гантома в качестве гардемарина, а потом за одно лишь присутствие при захвате британского фрегата его поспешно произвели в корабельные лейтенанты.

   Потом он был переведен в портовый город Нант, но и там юноша «сумел сделать свою жизнь приятной, чередуя балы, праздники и званые ужины и совсем не заботясь о скорейшем выходе в море. Лишь 15 сентября, уступая давлению со стороны брата, Жером соизволил наконец ступить на борт корабля, прихватив с собой всех своих дружков-собутыльников».

   Отметим, что морская униформа не нравилась Жерому, и он самовольно поменял ее на красно-синюю форму капитана гусар, приведя в недоумение не только офицеров корабля, но и простых матросов.

   А потом были Мартиника, Сент-Люсия и Гваделупа.

   Бедный адмирал Вильнев, командовавший французской эскадрой, не знал, что и предпринять. «Как же надоели адмиралу навязанные ему “туристы”, которых приходилось “катать”, гоняя корабли от одного острова к другому! Драгоценная жизнь младшего брата первого консула, за которую Вильнев отвечал головой, вынудила адмирала искать повод для как можно более быстрого возвращения во Францию».

   Но Жером планировал для себя совершенно другое. Ему вдруг взбрело в голову заехать в Филадельфию, Нью-Йорк и Бостон. В результате он самовольно оставил корабль и совсей своей развеселой компанией погрузился на американское судно. Фактически это было дезертирство, и любой другой офицер на его месте был бы за это сурово наказан. Но в данном случае в адмиралтействе началась паника: не дай бог этот Жером еще попадет в плен к англичанам.

   «Маленькое войско» Жерома высадилось в Норфолке (штат Вирджиния). Это произошло 20 июля 1803 года, а 27-го они уже прибыли в Вашингтон, где Жером был принят 3-м президентом США Томасом Джефферсоном. Затем Жером потребовал к себе французского посланника Пишона и объявил ему, что отбывает в Балтимор (штат Мэриленд).

   В Балтиморе Жером находился до конца октября 1803 года, ведя активную светскую жизнь и тратя деньги налево и направо. В это время посланник Пишон только и думал о том,как бы «отправить беспокойного и слишком уж дорогостоящего Жерома во Францию». Дело в том, что страсть Жерома к удовольствиям мгновенно «стала притчей во языцех в Соединенных Штатах».

   А ко всему прочему простодушный Жером уже был влюблен и даже собирался жениться!

   Случилось так, что в Балтиморе на одном из балов он познакомился с прелестной семнадцатилетней американкой Элизабет Паттерсон. Его милая Бэтси родилась 6 февраля 1785 года и была самой красивой невестой во всем городе. К тому же ее отец был «вторым по богатству человеком Америки».

   «У нее была прекрасная фигура, нежный цвет лица и чудесные карие глаза. Она неплохо говорила по-французски, в то время как Жером не знал по-английски ни слова. Удар молнии! Жером влюбился в нее с первого взгляда, дай у нее одна мысль о возможном браке с братом того, кто правил теперь Францией, воспламенила разум и затмила все на свете. Бэтси, как сказали бы сейчас, была весьма “продвинутой девушкой”, увлекалась трудами французских философов и ненавидела провинциальный Балтимор».

   Девушка «до такой степени ненавидела Балтимор, что даже всерьез подумывала о самоубийстве, и позднее признавалась, что вышла бы замуж даже за дьявола, лишь бы сбежать оттуда. В Жероме она увидела не только шанс к богатству — наверняка его пустота не ускользнула от ее взгляда с самого начала. Брак с ним означал для нее брак с братом самого могущественного человека в мире, то естьприбыльное приобретение на будущее. К тому же, если учесть ее природный ум и другие качества, она вполне могла бы стать ценным приобретением для Бонапартов, а крометого, связующим звеном между ними и Новым Светом».

   К сожалению, Жером был не из тех людей, кто долго обдумывает свои поступки и их последствия. В результате быстро была отмечена помолвка, ана 3 ноября назначили свадьбу.

   Посланник Пишон, разумеется, предпринял все возможное, чтобы этот брак не состоялся. Ему не нужны были неприятности, а брак младшего брата самого Наполеона, к тому же заключенный без формального согласия матери, мог быть признан недействительным. Однако никакие доводы не помогли, и свадьбу удалось лишь немного отсрочить.

   25декабря 1803 года Пишон получил открытку от одного из приятелей Жерома со следующим сообщением: «Месье, я имею честь вам сообщить от имени господина Жерома Бонапарта, что его свадьба с мадемуазель Паттерсон состоялась вчера вечером. Он также поручил мне сообщить вам, что с нетерпением ожидает перевода четырех тысяч долларов, который вы должны были ему сделать. Это ваше обязательство становится неотложным, так как он начинает испытывать нужду. Таким образом, он просит вас передать ему названную сумму как можно быстрее».

   Как потом выяснилось, накануне действительно был подписан брачный договор, где, в частности, Жером брал на себя обязательство дать этому союзу всю форму и значимость совершенного брака согласно законам штата Мэриленд и Республики Франция. Совершил таинство венчания первый архиепископ Балтиморский преподобный отец Джон Кэролл.//__ * * * __//

   В Париже еще ничего не знали о браке Жерома Бонапарта. Но уже в конце января 1804 года на острова было послано сообщение, в котором от имени Наполеона говорилось, что «ни под каким предлогом Жером не должен вернуться во Францию иначе, чем на французском военном корабле».

   18февраля 1804 года газета «Journal des Debats Politiques et Litteraires», выходившая во Франции с 1789 года, сообщила своим читателям следующее: «Можно прочитать в некоторых английских газетах, что Жером Бонапарт, брат первого консула, женился в Балтиморе на мадемуазель Элизабет Паттерсон, старшей дочери господина Вилльяма Паттерсона, богатого торговца этого города. Эти неверные новости о Жероме Бонапарте появились год назад, что позволяет сомневаться в их правдивости».

   Конечно же, «узнав о несанкционированной женитьбе Жерома, Наполеон пришел в неописуемый гнев, хотя всего несколькими годами ранее наверняка счел бы такой брак неслыханной удачей». И естественно, Жерому было приказано немедленно вернуться к месту службы, а затем и во Францию.

   Но приказы старшего брата не действовали на Жерома, как на него, впрочем, не действовали и никакие другие приказы. Возвращаться во Францию он явно не торопился.

   Через некоторое время Жером написал своей матери: «Мои письма, в которых я сообщал вам о своей женитьбе, до вас, несомненно, дошли, моя дорогая мамочка. Эта новость должна была вас удивить, но когда вы узнаете мою жену, я надеюсь, вы одобрите мой выбор».

   Однако напрасно Жером думал, что легко отделался, и очень скоро и до него дошло, что его брак явно не пришелся по вкусу Наполеону. В июне 1804 года его «ходячий кошелек» Пишон получил от Наполеона приказ прекратить всякое финансирование брата. Хуже того, морскому министру Декре было предписано запретить «всем капитанам французских судов принимать на борт молодую особу, с которой соединился браком гражданин Жером, таким образом, чтобы она никак не смогла прибыть во Францию, а если и прибудет, то чтобы она не смогла высадиться, а была бы немедленно отослана назад в Соединенные Штаты».

   Влюбленный Жером продолжал прибегать ко всевозможным уверткам, однако новости из Франции становились все более угрожающими. Например, в начале августа 1804 года в США прибыло сообщение о готовящейся коронации Наполеона и о возможном исключении Жерома по линии наследства.

   Кроме того, министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран-Перигор вскоре после коронации сообщил ему: «Господин Жером Бонапарт, заключив брак, противоположный законам Франции, гражданином которой он является, не может надеяться, что этот брак будет рассматриваться как действительный. Его Императорское Величество не рассматривает его никак и не признает его».

   А потом уже и сам Наполеон «вбил последний гвоздь» в душевную мечту брата, поместив в газетах следующее объявление: «Американские газеты часто говорят о супруге господина Жерома Бонапарта. Возможно, что господин Жером Бонапарт, молодой человек, которому нет и двадцати лет, имеет любовницу, но совершенно невозможно, чтобы у него была жена, так как законы Франции таковы, что молодой человек, не достигший двадцати и даже двадцати пяти лет, не может жениться без согласия своих родителей и не выполнив во Франции предписанные этому формальности».

   Для разрешения всех накопившихся вопросов пора уже было ехать во Францию. Избегая французские суда, которые не имели права принять Элизабет на борт, 25 октября 1804 года Жером зафрахтовал бриг «Филадельфия». Но эта попытка отъезда провалилась, впрочем, как и следующая, предпринятая два месяца спустя.

   Наполеон же в Париже 22 февраля 1805 года вынудил свою мать огласить в присутствии нотариуса торжественный протест против любого брака, заключенного ее сыном Жеромом Бонапартом за границей без ее согласия и вопреки закону. А 2 марта был сделан запрет всем гражданским служащим Империи включать в их регистры запись акта о так называемом браке, который Жером Бонапарт заключил за границей.

   Игнорируя все это, 3 марта 1805 года Жером наконец погрузился с Бэтси, ее братом Вилльямом и всей своей свитой на борт брига «Эрин», принадлежавшего господину Паттерсону. 8 апреля они уже были в Лиссабоне. Но там представитель Франции Серюрье сообщил им, что мадемуазель Паттерсон никак не может прибыть во Францию.

   — Передайте своему повелителю, — гордо ответила уколотая в самое больное место Элизабет, — что теперь я — госпожа Бонапарт, и я требую признания своих прав в качестве члена императорской семьи.

   Жером, полный решимости отстаивать права своей любимой жены, отправился во Францию один. Балтиморская же красавица, которой запретили высаживаться на португальский берег, поплыла кружным путем в Голландию, где должна была остановиться в Амстердаме и ждать новостей от Жерома.

   К несчастью для нее, Жером вынужден был бороться против гораздо более сильной личности, чем он сам. Наполеон в это время находился в Италии. 24 апреля 1805 года он был вТурине, вскоре приехал туда и Жером. Там он попытался вести переговоры и смягчить брата, но все было напрасно, и уже 5 мая Жером «сломался».

   На следующий день Наполеон написал: «Мой брат, в твоем поведении нет таких ошибок, которые бы не сглаживали в моих глазах твое искреннее раскаяние. Твой союз с мисс Паттерсон ничего собой не представляет ни по религии, ни по закону. Напиши ей и скажи, чтобы она возвращалась в Америку. Я предоставлю ей пенсию в шестьдесят тысяч франков пожизненно при условии, что ни в коем случае не будет носить моего имени, на которое у нее нет никаких прав».

   Сопротивление было бесполезно, и, обливаясь слезами, Жером написал жене письмо, в котором просил ее уехать обратно в Балтимор. Свою любимую Бэтси, которой не было позволено высадиться и в Голландии, Жером увидит снова лишь один раз в жизни во Флоренции, уже будучи повторно женатым на принцессе Вюртембергской.

   Полная отчаяния, Элизабет вместе с братом обосновалась в Англии. От ее непродолжительного брака с Жеромом, со средневековой жестокостью разрушенного Наполеоном, 7июля 1805 года в городе Кэмберуэлл у нее родился сын, которому довелось стать родоначальником ветви американских Бонапартов.

   Жером по приказу императора вернулся на флот, где вскоре Наполеон пожаловал ему чин контр-адмирала. По словам историка Рональда Делдерфилда, «Жером был, вероятно, единственным моряком в военно-морской истории, который получил такой ранг до своего двадцать второго дня рождения».//__ * * * __//

   По возвращении в Америку несчастная Элизабет, ставшая предметом всеобщей жалости и осмеяния, крестила сына под именем Жером-Наполеон Бонапарт (в детстве его называли уменьшительно Бо). Некоторое время его отец еще писал ей, но через год письма перестали приходить. При этом Наполеон продолжал выплачивать ей обещанную пенсию, заверяя, что она «может положиться на него» и что, «отказываясь признать брак с его братом, он исходил из политических соображений».

   Когда Жером стал королем Вестфалии, он написал Элизабет письмо с предложением отдать ему сына в обмен на княжество с ежегодным доходом в 200 000 франков. Но Элизабет гордо отказалась, ответив, что Вестфалия, несомненно, является большим королевством, но недостаточно великим одновременно для двух королев.

   Она презирала слабохарактерного Жерома и ненавидела Наполеона. При этом через пятьдесят лет после своего выдворения из Франции она констатировала: «Он выбросил меня обратно в то, что я ненавидела больше всего на свете, в мою балтиморскую безвестность, но даже это не могло разрушить того почитания, которое я ощущала к его гению и славе. Я все-таки побывала императрицей Бонапарт».

   Говорят, что к сорока годам Элизабет Паттерсон превратилась «в скупердяйку с акульей хваткой в финансовых вопросах, которая путем удачно приобретенной недвижимости сумела сколотить себе огромный капитал. Ее красота, казалось, была неподвластна времени, и Бэтси оставалась привлекательной не только в сорок, но и когда ей былоза пятьдесят. Хотя она много путешествовала, преимущественно по Европе, и почти каждую ночь отправлялась на банкет или бал, любовников она себе не заводила. Ее сокровенной надеждой было женить сына Бо на одной из дочерей его дяди Жозефа Бонапарта. Вот почему ее постигло горькое разочарование, когда в 1829 году он женился на однойбарышне из Балтимора.<.>Бо мало в чем преуспел в жизни, если не считать периодических занятий фермерством, и стал отцом двух сыновей. Он продолжал переписываться с Бонапартами, хотя и не ожидал от них особой поддержки».

   Умерла Элизабет Паттерсон в ненавистном ей Балтиморе 4 апреля 1879 года.

   Обо всей этой неприглядной истории у Рональда Делдерфилда читаем: «На протяжении ста сорока лет обличители Наполеона искали доказательства его исключительной жестокости и суровости мышления. Они ссылались и на то, как он покинул жертвы чумы в Яффе, и на убийство герцога Энгиенского, используя и то и другое в качестве примеров его аморальности. Эти инциденты, вместе со многими другими, отмеченные тем же клеймом беспощадности, все же в какой-то степени могут быть оправданы военной или политической необходимостью, но нет никакого оправдания его обращению с Элизабет Паттерсон. Это брак, хотя и, несомненно, нелепый, тем не менее был законным.

   Трудно понять, почему Наполеон вел себя с такой нетерпимостью в отношении молодой пары. Одобрение брака, по крайней мере, обеспечило бы ему расположение в Штатах и означало бы удар по династической традиции, которая ослабляла кровь каждого царствующего дома в Европе. Конечно, следует признать, что Паттерсоны были выходцами избуржуазии, но были ли они в большей степени буржуазны, чем мыловар Клари из Марселя или выращивавшие оливки Бонапарты с Корсики? В последующей жизни Наполеон частообсуждал женитьбу Жерома, но никогда ему не удавалось оправдать свое безжалостное отношение к ней в то время, и сохранялось впечатление, что не сам этот брак вызвал у него такой приступ ярости, а тот факт, что он произошел во время дезертирства его брата из флота. Но даже если все было и так, его поступок был произволен и несправедлив. При всем том именно Жером выходит из этого жалкого дела с самым большим бесчестием, и его последующее поведение в качестве короля показывает, что Наполеону следовало бы позволить ему остаться в Америке, лишенным собственности и зависимым в средствах от щедрости семьи своей жены. Возможно, Паттерсонов стоило бы поздравить с их избавлением от Жерома. Жизнь с ним, получившим отказ в доступе к французским фондам, могла бы повергнуть в банкротство Вилльяма и его сыновей».//__ * * * __//

   Официально сын Элизабет Паттерсон и Жерома Бонапарта получил право носить фамилию Бонапарт лишь во время правления императора Наполеона III.

   Жером-Наполеон Бонапарт-Паттерсон, родившийся в 1805 году, был воспитан матерью в духе католицизма. В четырнадцатилетием возрасте он переехал в Европу, где прожил несколько лет. В Италии он встретился с членами семьи Наполеона, жившими там после реставрации Бурбонов. Некоторое время даже стоял вопрос о его браке с принцессой Шарлоттой, дочерью Жозефа Бонапарта. В 1823 году он вернулся в США и учился в Гарвардском университете. Брак с принцессой Шарлоттой не состоялся, и Жером_ Наполеон в 1829 году женился на уроженке Балтимора Сьюзан-Мэри Вилльямс, дочери богатого коммерсанта. Будучи очень обеспеченным человеком, он никогда не работал и умер от рака горла 17 июня 1870 года.

   Жером-Наполеон имел двух сыновей — Жерома-Наполеона и Шарля-Жозефа.

   Первый из них, родившийся в 1830 году, окончив военную школу в Вест-Пойнте, служил в американской армии, а в 1854 году перешел на французскую службу, завершив карьеру в качестве подполковника и кавалера ордена Почетного легиона.

   Второй сын, родившийся в 1851 году, потомства не имел. Но зато Чарльз Джозеф, как он звался в Америке, при президенте Теодоре Рузвельте полтора года был военно-морскимминистром и два года — генеральным прокурором. В 1908 году именно он учредил Бюро расследований, которое в 1932 году было переименовано во всем известное сейчас ФБР.//__ * * * __//

   Как мы уже говорили, Жером, подчинившись воле брата-императора, женился на принцессе Вюртембергской, дочери короля Фридриха I и королевы Августы. Это была еще совсем молодая девушка, родившаяся в Санкт-Петербурге в феврале 1783 года (она была племянницей русской царицы).

   Произошло это после подписания Тильзитского мира, когда Жером был поставлен королем Вестфалии. Свадьба состоялась 22 августа 1807 года в Париже. Узнав об этом, Элизабет Паттерсон «согласилась на аннулирование брака».

   Вестфальское королевство, сформированное Наполеоном специально для Жерома, «составили из областей, отнятых у Пруссии, большей части Гессенского курфюршества и герцогства Брунсвик-Вольфенбютгель. Его населяли два миллиона жителей. Это были земли, не имеющие между собой географической и культурной связи».

   «Жером (он был моложе Наполеона на пятнадцать лет), получив в двадцать три года королевский трон в Касселе, захотел управлять королевством по-своему. Ему представлялось, что высшее его призвание в покровительстве искусствам: он назначил знаменитого танцовщика Филиппа Тальони балетмейстером королевства, а на должность первого капельмейстера пригласил Бетховена. Но Наполеона мало заботило, чтобы Кассель стал Афинами Германии; он требовал от брата прежде всего строгого соблюдения правил континентальной блокады; Жерома же эти вопросы не волновали».

   Он гордо именовал себя «Иеронимус Наполео», и такую же надпись выбили на монетах нового королевства.

   Екатерина Вюртембергская — «красивая, полнотелая блондинка — любила мужа и прощала его измены».//__ * * * __// 

   В апреле 1814 года Екатерина Вюртембергская пережила страшное приключение, попав в руки к головорезу-роялисту Мари-Арману графу Герри де Мобрейю. Этот человек в первые дни после падения Наполеона готовил на него покушение, так как ему очень были нужны деньги. Через своих друзей-роялистов Герри де Мобрей узнал, что Екатерина, жившая в Париже, должна была выехать к себе в Вюртемберг. Граф «быстро сообразил, что родственница Наполеона поедет не одна, и повезет с собой свои драгоценности и деньги. Прикинув все “за” и “против”, он совершенно справедливо решил, что пытаться заработать, атакуя окруженного преданными войсками Наполеона, гораздо более рискованно, чем атакуя на проселочной дороге одинокую карету, не имеющую никакой охраны».

   Наведя справки, он узнал, что отъезд бывшей королевы Вестфалии намечен на 18 апреля. И точно, в три часа ночи Екатерина Вюртембергская погрузилась в карету и тронулась в направлении Орлеана. Де Мобрей последовал вслед за ней. В Орлеане карета бывшей королевы повернула в сторону Бургундии. Прикинув дальнейший маршрут ее движения, де Мобрей опередил ее и стал поджидать на небольшой почтовой станции Фоссар.

   «21 апреля в семь часов утра карета Екатерины Вюртембергской появилась в Фоссаре. Герри де Мобрей, показав бумаги от министра полиции, призывавшие всех полицейскихчинов Франции, префектов и комиссаров оказывать их предъявителю, выполняющему важную секретную миссию, всю необходимую помощь, получил в свое распоряжение конныйотряд, во главе которого он и остановил карету бывшей королевы. Отрекомендовавшись представителем временного правительства, он приказал ей выйти и начал обыск. Было обнаружено одиннадцать дорожных сумок и сундуков, в одном из которых находилось восемьдесят четыре тысячи франков золотом, а в другом — личные драгоценности принцессы и ее мужа».

   Совершенно естественно, что испуганная женщина безропотно отдала все, даже не подозревая, что перед ней не представитель временного правительства, а обыкновенныйавантюрист, промышляющий самым тривиальным грабежом.

   По информации историка Десмонда Сьюарда, у Екатерины были отняты «все ее драгоценности на сумму 150 тысяч франков и 84 тысячи франков золотом».

   «Но Екатерина Вюртембергская была не только женой младшего брата Наполеона, она была еще и кузиной русского императора. Едва оправившись от испуга, она тут же написала Александру и рассказала ему обо всем произошедшем. Разразился скандал, была поднята на ноги вся полиция, и в результате граф Герри де Мобрей был арестован и обвинен в бандитизме».

   Граф был приговорен к пяти годам тюремного заключения, но в декабре 1817 года ему удалось бежать из-под стражи и скрыться в Англии.//__ * * * __//

   Отец постоянно требовал от дочери, чтобы та развелась с Жеромом, но Екатерина упорно отказывалась от развода. В конце концов, «отец ощутил неловкость, устыдившись своего поведения, которое в глазах окружающих представлялось жестоким и неестественным, и отпустил супругов на свободу с мизерным содержанием, потребовав, однако, от них обещания, что они поселятся в австрийских владениях».

   Тем временем император Александр выплачивал жене младшего Бонапарта небольшую пенсию и выхлопотал для Екатерины и Жерома паспорта и «пообещал добиться для них небольшой компенсации за потерю Вестфалии. И хотя Екатерина была уже на сносях, тем не менее она по первому зову выехала к супругу в Берн».

   К концу лета Жером и Екатерина «подыскали себе пристанище в Триесте, хотя и страдали от постоянного безденежья».

   Здесь 14 августа 1814 года Екатерина родила сына, которого назвали Жеромом-Наполеоном-Шарлем. Этот человек станет потом полковником вюртембергской армии.

   Надо отдать должное Жерому — в сражении при Ватерлоо он бился отважно, был ранен, но не оставил поле боя.

   После окончательного падения Наполеона в 1815 году Жером некоторое время прятался в Париже, в доме одного корсиканского сапожника. Пришедший к власти король Людовик XVIII хотел его расстрелять, но бывший министр полиции Фуше организовал ему побег в Швейцарию. Потом Жером направился в Вюртемберг, к родственникам жены, чтобы добиться от них хоть какого-то содействия. При этом он не сомневался, что его хорошо примут в Вюртемберге, однако родня жены, быстро позабыв про все благодеяния, сделанныеНаполеоном, не проявила к его брату никакого сочувствия. Поддержала Жерома лишь верная Екатерина. Но ее родственники не поддались на уговоры и арестовали Жерома. Его «заточили в замке Геппинген, где Екатерина обитала все время “Ста дней”. Позже супругов перевели в замок Элльванген».

   Там Жером и Екатерина, чтобы их «гостеприимный плен» был скрашен хоть чем-то приятным, получили титулы графа и графини де Монфор.

   Когда Наполеона сослали на остров Святой Елены, Жером никак не отреагировал на это, а вот «его супруга проявила великодушие. Она попросила правительство Британии дать ей разрешение поселиться на острове Святой Елены, чтобы ухаживать за деверем: “Я бы сочла за счастье, если бы своим уходом и заботой могла облегчить ему тяготы пленения”.

   Увы, благородная женщина получила отказ».

   Кстати сказать, будучи жителями Триеста, Жером и Екатерина случайно встретились с Элизабет Паттерсон в галерее дворца Питги во Флоренции. В то время «бывшая супруга Жерома гостила в Италии. Ее принимали Летиция, Люсьен, Луи и Полина. Жером позорно бежал вместе с Екатериной, не сказав Бэтси ни слова».

   Элизабет не заметила его в толпе, а он сам лишь шепнул жене на ухо:

   — Видишь ту женщину, дорогая. Это моя американская жена.

   Говоря о вышеназванных родственниках Наполеона, следует отметить, что они очень хорошо приняли Элизабет и ее сына. В отличие от экс-императора, они «обращались с ней и ее сыном как с членами семьи».//__ * * * __//

   С деньгами было туго, а младший Бонапарт оставался все таким же мотом, как и раньше. Мать дала ему несколько тысяч франков, но он быстро потратил их. В ответ на новую просьбу мадам Летиция жестко сказала ему:

   — Бери пример с меня. Живи по средствам.

   «Такой совет Жером получал часто, но никогда не придерживался его». Да если бы он вдруг и захотел жить по средствам, у него все равно ничего не получилось бы. Тем не менее 27 мая 1820 года у них с Екатериной родился второй ребенок — дочь Матильда_ Летиция-Вильгельмина, которая через двадцать лет выйдет замуж за Анатолия Николаевича Демидова, князя Сан-Донато, из знаменитого и очень богатого русского рода Демидовых.

   В 1822 году Жером с семьей переселился в Рим. Однако «правительства Франции и Неаполя убедили папу изгнать Жерома из “вечного города”, что тот и сделал в 1831 году. Бывший король переехал во Флоренцию».

   9сентября 1822 года у Жерома с Екатериной родился третий ребенок — Наполеон_ Жозеф-Шарль-Поль Бонапарт, который с 1879 года станет самым старшим членом рода Бонапартов и претендентом на французский престол.

   Тем временем в 1820 году скончалась сестра Жерома Элиза Бонапарт. На следующий год умер в ссылке на острове Святой Елены и сам Наполеон. В 1824 году не стало Эжена де Богарне, в 1825 году — Полины Бонапарт и т. д. По сути, «из всего старшего поколения Бонапартов только Жерому судьба даровала возможность пережить сороковые годы и дожить до пятидесятых».//__ * * * __//

   Екатерина Вюртембергская отошла в мир иной 29 ноября 1835 года. Она скончалась от водянки — так в народе называют задержку жидкости в каких-либо органах человека, вызванную заболеванием печени или почек.

   «Больше всего на свете я любила тебя, Жером, — сказала она на смертном одре своему неверному супругу-транжире. — Единственное, чего мне хотелось, это попрощаться с тобой во Франции».

   Жером никогда не любил ее так, как любила его она. Но после ее смерти он впал в отчаяние, ибо понял, что потерял верную подругу, поддерживавшую его в любых обстоятельствах. Впрочем, у Жерома были и другие причины «скорбеть по супруге, так как сразу после ее кончины прекратили поступать пенсии из России и Вюртемберга.

   Снова оставшись без гроша в кармане, Жером был вынужден продать свой особняк во Флоренции и переселиться в крошечную виллу за городом. Небольшое наследство, доставшееся от матери, вскоре было пущено на ветер, и Жером оказался воистину в плачевном положении».

   И тут Жерому повезло. Ему на помощь пришла еще одна женщина — маркиза и богатая вдова по имени Джустина Бартолини-Беделли.

   Известно о ней немного. Говорят, что это была красивая, влюбчивая и весьма простодушная флорентийка. И Жером не упустил своего шанса. В 1840 году они тайно поженились во Флоренции, а 19 февраля 1853 года официально оформили брак в Париже.

   «Она была моложе его на двадцать пять лет. Щедрая женщина погасила долги Жерома и выкупила его особняк во Флоренции, с которым он ранее расстался».

   В свою очередь, «он “отплатил” ей тем, что изменял ничуть не меньше, чем Екатерине, и нещадно тратил ее деньги».

   Прямо скажем, на терпеливых женщин бывшему королю Вестфалии везло, ибо так продолжалось до июня 1860 года, то есть до самой его смерти.

   Глава 6. Правильный брак правильного генерала Барклая-де-Толли

   Генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай-де-Толли в 1812 году был военным министром и командовал 1-й Западной армией.

   К этому времени он уже был женат более двадцати лет. Очень удачно женат. Можно сказать, что ему просто повезло — в 1791 году он женился на Хелене-Августе фон Смиттен, дочери Гейнриха-Йоганна фон Смиттен и Ренаты-Хелены фон Стакельберг. Ей в тот момент был двадцать один год, а ему — тридцать три.

   Мать Михаила Богдановича, Маргарета-Элизабет фон Смиттен[11] ,была родной сестрой Гейнриха-Йоганна фон Смиттен. Таким образом, женой Михаила Богдановича была его двоюродная сестра.

   «Отец жены доводился Барклаю-де-Толли родным дядей, и подобные браки не были тогда чем-то необычным: на двоюродной сестре (кузине) был женат и брат Михаила Богдановича, и многие другие люди его круга. В основном такие браки заключались из имущественных соображений (так в одной семье сохранялись фамильные имения и земли), но бывали и счастливые исключения, когда в основе союза лежали взаимные чувства».

   Когда Михаил сделал предложение Хелене-Августе, ее родители сразу согласились, ибо уже были к этому готовы. Они хорошо знали жениха и были уверены в серьезности его намерений. Обладавший холодным аналитическим умом Барклай-де-Толли вообще все и всегда делал очень основательно, точно взвесив все «за» и «против».

   И этот брак оказался очень удачным: супруги любили и уважали друг друга. Жена неустанно заботилась о Михаиле Богдановиче: она, например, всегда посылала ему лекарства и наставляла адъютантов, как и когда давать их генералу. Письма Михаила Богдановича жене и ее ответные послания полны любви, заботы и нежности.//__ * * * __//

   Венчание Михаила Богдановича и Хелены-Августы состоялось в лютеранской церкви близ Бекгофа, лифляндского имения рода фон Смиттен, и почти сразу же после свадьбы молодожены уехали в Санкт-Петербург. Там Барклаю-де-Толли предстояло продолжить службу в Санкт-Петербургском гренадерском полку.

   Хелена-Августа (в России ее звали на русский манер Еленой Ивановной) была почти на тринадцать лет младше своего мужа и пережила его на десять лет.

   О ней имеются кое-какие отзывы, правда, не все самые лестные. Например, в одной из биографий Барклая-де-Толли утверждается, что Хелена-Августа была «маленькая и толстая, обладавшая к тому же и крутым неженским характером».

   А один из современников, некто К. И. Фишер, утверждал, что она была «очень хороша собой смолоду», но он якобы «знал ее уже тогда, когда она была уродливой толщины и на беду сентиментальна, с умом ограниченным».

   На самом деле у Хелены-Августы было большое слегка обрюзгшее лицо, и маленькие карие глазки лишь подчеркивали его полноту. Именно такой она предстает в словесных портретах, написанных тогда, когда ей уже перевалило за тридцать. При этом она была женщиной, как сейчас говорят, правильной. Правильной во всем, что касается вопросов семьи, быта и религии. Михаил Богданович, как известно, тоже был человеком очень правильным, но даже на него Хелена-Августа имела очень сильное влияние, и генерал, как отмечал один из его адъютантов В. И. Левенштерн, «был кроток, как ягненок, во всем, что касалось его жены».

   Хелена-Августа за время своего супружества родила нескольких детей, но в живых остался лишь один сын Эрнст-Магнус, родившийся 10 июля 1798 года, которого на русский манер звали Максимом.

   В доме Барклая-де-Толли воспитывались три кузины Максима — Екатерина, Анна и Кристель, а также некая Каролина фон Fельфрейх. Родители трех первых воспитанниц были родственниками Барклаев и фон Смиттенов, и, таким образом, Михаил Богданович как бы платил за то добро, каким был окружен в юности, воспитываясь в Санкт_ Петербурге вдоме родственников матери Вермеленов[12].//__ * * * __//

   После отъезда Михаила Богдановича в армию они с Хеленой-Августой виделись не часто. Барклай-де-Толли воевал, а она ждала его. Встречались они только во время его кратковременных отпусков, но бывали и встречи незапланированные. Например, в 1807 году Михаил Богданович получил тяжелое ранение в знаменитом сражении при Прейсиш_ Эйлау.

   Д. В. Давыдов, участвовавший в этом сражении, пишет: «Несмотря на все наши усилия удержать место боя, арьергард оттеснен был к городу, занятому войсками Барклая, и ружейный огонь из передних домов и заборов побежал по всему его протяжению нам на подмогу, но тщетно! Неприятель, усиля решительный натиск свой свежими громадами войск, вломился внутрь Эйлау. Сверкнули выстрелы его из-за углов, из окон и с крыш домов, пули посыпались градом, и ядра занизали стеснившуюся в улицах пехоту нашу, еще раз ощетинившуюся штыками. Эйлау более и более наполнялся неприятелем. Приходилось уступить ему эти каменные дефилеи, столько для нас необходимые. Уже Барклай пал, жестоко раненный, множество штаб- и обер-офицеров подверглись той же участи или были убиты, и улицы завалились мертвыми телами нашей пехоты. Багратион, которого неприятель теснил так упорно, так неотступно, числом столь несоизмеримым с его силами, начал оставлять Эйлау шаг за шагом. При выходе из города к стороне позиции он встретил главнокомандующего, который, подкрепя его полною пехотною дивизиею, приказал ему снова овладеть городом во что бы то ни стало».

   Лишь наступившая ночь прекратила кровопролитие, и потери с обеих сторон были огромны. Барклай-де-Толли был ранен осколком в правую руку, что вызвало множественный перелом кости.

   Михаилу Богдановичу повезло — его, находившегося в беспамятстве, подобрал и вывез из пекла сражения унтер-офицер Изюмского гусарского полка Дудников. А после этого его перевезли в Мемель (ныне это литовский город Клайпеда).

   О том, что произошло дальше, читаем у А. И. Михайловского-Данилевского: «При конце боя Барклай-де-Толли был ранен пулей в правую руку с переломом кости. Рана сия положила основание изумительно быстрому его возвышению. Отправясь для излечения в Петербург, Барклай-де-Толли был удостоен посещений императора Александра и продолжительных с ним разговоров о военных действиях и состоянии армии. Во время сих бесед Барклай-де-Толли снискал полную доверенность монарха: был под Эйлау генерал-майором, через два года он является генералом от инфантерии и главнокомандующим в Финляндии, через три — военным министром, а через пять лет — представителем одной из армий, назначенных отражать нашествие Наполеона на Россию».

   На самом деле все было не совсем так. Сначала в Мемель приехали жена Михаила Богдановича с сыном и воспитанницей и его личный доктор М. А. Баталин. Последний осмотрел рану и констатировал печальный факт — она очень тяжелая. Собрать обломки раздробленных костей он не смог и предложил уповать на лекарства и компрессы, которые должна была день и ночь менять заботливая Хелена-Августа.

   И она, не задавая лишних вопросов, принялась за работу, но рука очень сильно болела, однако «ампутировать ее Барклай не разрешал, надеясь на то, что организм возьметсвое, и он выздоровеет».

   «По счастью, император Александр, заехавший по необходимости в Мемель, послал к раненому своего лейб-медика Джеймса Виллие. Опытный англичанин вынул из раны тридцать две мелкие косточки. Во время тяжелейшей и весьма болезненной операции Михаил Богданович вел себя мужественно и не проронил ни звука».

   Во время операции доктору Виллие, как могли, помогали Хелена-Августа и их воспитанница Лина фон Гельфрейх. Они подносили кувшины с теплой водой, чистые полотенца и вообще, с трудом скрывая ужас, делали все, что просил англичанин.

   После операции к Барклаю-де-Толли явился Александр I, то есть произошло это не в Санкт-Петербурге, а непосредственно в Мемеле. Ранее, кстати, генерал всего дважды видел императора, но никогда не разговаривал с ним.

   Доктор М. А. Баталин в своем письме А. В. Висковатову потом отписывал эту сцену так: «Барклай-де-Толли, сидя за столом, читал книгу.<.>Сын его и я, также занятые чтением, увидели, что в дверь вошел его императорское величество государь император Александр Павлович. Генерал, увидя его, желал встать, но не мог, и государь, подойдя к нему и положа руку на голову, приказал не беспокоиться и спросил, кто с ним находится, на что генерал отвечал, что сын его и полковой медик; потом спросил, как он чувствует себя после операции, и требовал объяснения бывшего Прейсиш-Эйлауского сражения, чему генерал сделал подробное объяснение. По окончании сего государь изволил спросить, не имеет ли он в чем нужды, на что он донес, что не имеет, а так как объявлен ему в тот день чин генерал-лейтенанта, по сему он обязан еще сие заслуживать.

   Во все время бытности государя супруга генерала была в нише, задернутом пологом, и слышала все происходившее, и, когда государь изволил выйти, она тотчас встала с кровати и, подойдя к генералу, с упреком ему выговаривала, что он скрыл от государя свое недостаточное состояние, и генерал, желая остановить неприятный ему разговор,сказал, что для него сноснее перенести все лишения, нежели подать повод к заключению, что он недостаточно награжден государем и расположен к интересу. После сего, недели через четыре, можно бы было, по мнению моему, сделать переезд в Лифляндскую его деревню, но, не имея чем расплатиться с хозяином дома за квартиру и содержание, ожидал присылки денег от двоюродного брата своего рижского бургомистра Барклая-де-Толли и, получа оные, весной отправился в Ригу, откуда в имение свое Бекгоф, где и находился до выздоровления».

   Подчеркнем, что положение Барклая-де-Толли и в самом деле было не завидным. Не имея своих крепостных, усадьбы и доходных земель, он жил лишь на одно жалованье, а оно было не таким уж и большим.

   И все же после личной встречи с императором дела Барклая-де-Толли переменились в лучшую сторону: он получил чин генерал-лейтенанта и был награжден сразу двумя орденами — русским и прусским.

   Лечился Михаил Богданович в Санкт-Петербурге.

   Жена не оставляла его ни на минуту, но выздоровление шло медленно — «пальцы правой руки двигались плохо, вся рука противно ныла и отдавала пронизывающей болью при каждом неловком движении».

   А потом Барклай-де-Толли вновь отбыл в действующую армию, а его жена вновь стала ждать его, ловя каждое сообщение с мест боевых действий и вздрагивая при каждом появлении почтового чиновника.

   Так пролетело несколько лет. Михаил Богданович воевал со шведами, губернаторствовал в Финляндии, пропадал в кабинетах военного министерства, которое было на него возложено.

   Лишь после того, как Михаил Богданович стал министром, у Барклаев появился собственный дом на Невском проспекте. Это был двухэтажный особняк, стоявший неподалеку от Немецкой гимназии, где стал учиться юный Эрнст-Магнус.

   «Хотя особняк был и невелик, но только по сравнению со своими соседями. Не говоря уже об Аничкове дворце и дворце графа Строганова.<.>И все же было в доме Барклаев два десятка комнат, в которых жило едва ли не столько же персон.

   Как и во всяком дворянском особняке, в первом этаже размещались парадные покои для приема гостей — танцевальный зал, гостиная, столовая, кабинет-библиотека и комната Хелены-Августы для чтения, отдыха и рукоделий. В боковых комнатках, где и потолки были пониже, и окна поменьше, жили слуги, служанки и вестовые солдаты. На втором этаже размещались и сами хозяева, и Магнус, и четыре воспитанницы Михаила Богдановича и Хелены-Августы, а кроме того, адъютанты и гости, когда приезжали они в Петербург из Лифляндии.<.>Этот ноев ковчег жил дружно и весело, и в нем военный министр находил отдохновение от своих многотрудных дел».

   А потом началась война с Наполеоном, а за ней заграничный поход русской армии и победоносное взятие Парижа.

   Барклай-де-Толли, ставший к тому времени уже князем и генерал-фельдмаршалом, смог уехать из Франции лишь в октябре 1815 года. Но и после этого он отправился не домой, ав Варшаву, в район которой вернулась его армия. Потом его перевели в Могилев на Днепре, где расположился штаб 1_й армии. А потом он сопровождал императора Александрав путешествии по стране, предпринятом с инспекционными целями.

   Все это время жена ждала его дома и писала ему письма. И он постоянно писал ей. Михаил Богданович описывал жене все, что происходило с ним в армии. Например, он делился с ней всеми своими сомнениями во время отступления в 1812 году. Прямо с поля Бородинской битвы он написал ей такие слова: «Если при Бородино не вся армия уничтожена,я — спаситель».

   Человек, абсолютно чуждый интригам, Барклай-де-Толли умел скрывать свою скорбь, и его жена была, пожалуй, единственным человеком, с которым он мог дать волю своим чувствам, от которого он не утаивал ничего — ни хорошего, ни плохого. Недаром М. И. Кутузов, прибыв в армию и лишив Барклая-де-Толли реальных рычагов командования, даже приказал перехватывать его письма домой, боясь, что через них в свет просочится правдивая информация о происходящем в войсках. Сомнительно, чтобы умнейший генерал, каким был Михаил Богданович, делился бы своими проблемами с женщиной «сентиментальной» и обладавшей «умом ограниченным».//__ * * * __//

   Между тем здоровье Михаила Богдановича все более и более ослабевало. В результате, «видя силы свои совершенно изнуренными, он испросил позволение отъехать на теплые воды, надеясь получить излечение».

   Так посоветовали медики, и Михаил Богданович, получив высочайшее разрешение отойти от дел на два года, отправился на лечение в Карлсбад.

   На эту поездку император выделил ему 100 000 рублей. Это была огромная сумма, и поехать решили все вместе — сам фельдмаршал, его жена, их сын и еще несколько родственников Хелены-Августы.

   Однако поездке этой не суждено было завершиться. Проезжая через Восточную Пруссию, неподалеку от Инстербурга (ныне это город Черняховск), Барклай-де-Толли почувствовал себя совсем плохо. Он стал жаловаться на боли в груди.

   Его перевезли на мызу Штилицен (поместье Жиляйтшен, ныне поселок Нагорное Черняховского района Калининградской области России), что в шести верстах от Инстербурга, где он и скончался 14 (26) мая 1818 года.

   Вскрытие показало, что он умер от сильнейшего артрита и острой сердечной недостаточности. «Сказались бесконечные переходы, ночевки под открытым небом в стужу и наветру, грубая пища, нервные перегрузки и старые раны».

   Тело покойного забальзамировали, чтобы отвезти в Россию, а сердце захоронили на небольшом возвышении в трехстах метрах от мызы Штилицен.

   Прусский король Фридрих Вильгельм III отреагировал на эту смерть мгновенно. Он выслал в Инстербург почетный караул, и пруссаки сопровождали гроб с телом Барклая-де-Толли до самой русской границы.

   Торжественная церемония похорон фельдмаршала состоялась в Риге. Барклай-де-Толли часто бывал в этом городе, ведь в Риге жили его многочисленные родственники, а двоюродный брат Август-Вильгельм Барклай-де-Толли в трудный для города 1812 год был его бургомистром.

   Через пять лет, в 1823 году, недалеко от Бекгофа, лифляндского родового имения вдовы Барклая-де-Толли, на деньги Хелены-Августы был построен великолепный мавзолей. Деревушка, возле которой находится мавзолей, в настоящее время называется Йыгевесте, и находится она на территории Южной Эстонии.

   В этот мавзолей, представляющий собой памятник-часовню со склепом и названный впоследствии «Великой гробницей Эстонии», были перенесены останки Михаила Богдановича.

   Правда, император Александр высказал пожелание, чтобы «тело Барклая было похоронено в Казанском соборе, там, где уже покоился Кутузов, но вдова настояла на том, чтобы прах ее мужа остался в Бекгофе».

   Император назначил Хелене-Августе ежегодную пенсию в 85 000 рублей.

   Сама Хелена-Августа, получив в 1814 году звание статс-дамы и положенный ей «по чину мужа» женский орден Святой Екатерины, скончалась в 1828 году. Она была похоронена тоже в Бекгофе, в одном мавзолее с мужем.//__ * * * __//

 

   Максим Михайлович Барклай-де-Толли стал полковником и флигель-адъютантом.

   Он был женат первым браком на баронессе Леокадии фон Кампенгаузен, а вторым — на баронессе Александре фон Тизенгаузен (урожденной фон Крамер). Оба эти брака оказались бездетными.

   Скончался Максим Михайлович 17 октября 1871 года.

   В 1872 году его титул и фамилию получил право носить его двоюродный племянник Александр-Магнус-Фридрих (Александр Петрович) Веймарн, родившийся 22 декабря 1824 года.

   Связано это с тем, что к 1871 году умерли все братья Михаила Богдановича, умер и Андрей Иванович Барклай-де-Толли, его племянник (сын Ивана Богдановича). Родная сестра Михаила Богдановича Кристина-Гертруда Барклай-де-Толли оставила после себя одних лишь дочерей, одна из которых умерла незамужней. Так что с этой стороны род Барклаев-де-Толли угас.

   Глава 7. Безупречный во всем Эжен де Богарне

   Генерал Эжен де Богарне, пасынок Наполеона (сын его жены Жозефины от первого брака), принц Империи и вице-король Италии, в 1812 году был командиром 4-го корпуса Великойармии.

   Его женой к этому времени была принцесса Августа-Амелия Баварская, дочь курфюрста Баварии Максимилиана из династии фон Виттельсбахов.

   Она родилась в 1788 году в Страсбурге и была старшей дочерью Максимилиана от первого брака с Вильгельминой Гессен-Дармштадтской.

   Конечно же брак Эжена и Августы-Амелии состоялся не без участия Наполеона. Дело в том, что в свое время Бавария заключила с Францией мир, и чтобы укрепить союзнические отношения, французский император решил заключить сделку, по которой Августа-Амелия, которая была почти на семь лет младше Эжена, должна была выйти за него замуж.

   Но пятидесятилетний Максимилиан, очень недовольный тем, что Наполеон распоряжается судьбой его дочери, вдруг заартачился и отказался дать согласие на этот брак. «Он дошел в своей наглости до того, — как позже рассказал Наполеон, — что потребовал от императора развестись с женой и жениться на принцессе! Когда курфюрст получил решительный отказ, он выступил с новым требованием — сделать его королем Баварии! Скрепя сердце Наполеон согласился, и с 1 января 1806 года Максимилиан был провозглашен королем».

   Но и это до конца не решило вопрос. Став королем, Максимилиан заявил:

   — Наполеон, очевидно, думает, что я — отец дурнушки, засидевшейся в девицах. Он как будто не знает, что принцесса Августа-Амелия красива, и ее страстно обожает принц Баденский. И она его любит.

   Карл Баденский действительно горячо любил Августу-Амелию Баварскую. Она тоже любила его или, по крайней мере, он был ей не совсем безразличен, и дело у них одно время шло к свадьбе. Но подобные «мелочи» никогда не останавливали Наполеона.

   Отказать такому человеку, как Наполеон, тоже было весьма непросто. В результате Максимилиан Баварский написал своей дочери:

   «Если бы была, моя дорогая Августа, хоть малейшая надежда на то, что вы не выйдете замуж за Карла, я бы не просил вас на коленях отказаться от этого. Я бы никогда не стал настаивать, мой дорогой друг, на том, чтобы вы отдали свою руку и сердце будущему королю Италии, если бы эта корона не была для нас гарантией заключения мира, а также если бы я не был уверен в превосходных качествах принца Эжена, у которого есть все, чтобы сделать вас счастливой. Знайте, мое дорогое дитя, что вы, в свою очередь, сделаете счастливыми не только своего отца, но и всю Баварию, которая очень нуждается в этом союзе. Мне тяжело разрывать вам сердце, моя дорогая, но я рассчитываю на дружбу и привязанность, которые вы всегда демонстрировали в отношении вашего отца, а также на то, что вы не хотите отравить остаток моей жизни. Знайте, дорогая Августа, что ваш отказ сделает императора нашим врагом.<.>

   Ответьте мне, пожалуйста, письменно. Поверьте, дорогой друг, что мне бесконечно тяжело писать вам все это, однако обстоятельства вынуждают меня, а мой долг повелевает мне думать об интересах страны, управлять которой мне доверено Провидением. Бог свидетель, что я желаю вам только добра и что никто в мире не любит вас так, как вашпреданный отец».

   На это принцесса Августа-Амелия ответила отцу:

   «Мой дорогой и нежный отец, меня вынуждают нарушить слово, данное принцу Карлу Баденскому, но пусть будет так, если это может поспособствовать моему дорогому отцу и счастью нашего народа.<.>

   Отдаю свою судьбу в ваши руки. Какой бы суровой она ни была, меня будет утешать то, что я пожертвовала собой ради своего отца, ради своей семьи, ради своей родины. На коленях прошу вашего благословления; оно поможет мне с покорностью встретить мой грустный удел».//__ * * * __//

   И вот наступил день, когда принцессу Августу-Амелию показали Наполеону.

   Послушаем дальше самого императора: «Король Баварский вошел ко мне в кабинет в сопровождении некоей дамы, лицо которой было скрыто под вуалью. Когда они приблизились к моему столу, он откинул вуаль, и я увидел, что это была его дочь. Я нашел ее очаровательной, и, признаюсь, мне было несколько неловко. Это потом дало королю повод утверждать, что я впал в экстаз. Я усадил юную особу, а затем начал бранить ее воспитательницу, госпожу де Вюрмсер: разве принцессы имеют право любить по своему желанию?! Ведь они — политический товар».

   Это совсем не галантное заявление Наполеона вполне могло обречь весь проект на неудачу, но, к счастью, Августа-Амелия действительно была очаровательна и к тому же она очень скоро влюбилась в красавца Эжена де Богарне, а тот влюбился в нее. Это произойдет несколько позже, но, как видим, брак по расчету тоже иногда может перерасти в брак по любви и стать счастливым.

   Камердинер Наполеона Констан в своих «Мемуарах» особо отмечает это: «Эжен написал своей жене очень мрачное письмо, в котором, возможно, выразил сожаление по поводу того, что не является прямым наследником императора. На это письмо принцесса ответила очень нежным посланием, заявив помимо прочего: “Я вышла замуж не за наследника престола, а за того, кого люблю”».

   Но это, как мы уже говорили, произойдет несколько позже. Пока же будущие счастливые супруги даже не были знакомы.//__ * * * __//

   Биограф Жозефины Жозеф-Адольф Обенас пишет: «Наполеон, подчеркивая душевные качества своего пасынка, дал королю Максимилиану полную гарантию. Лишь после того, каквсе было окончательно решено, император проинформировал Эжена о том, что он сделал для него».

   Ошеломленный Эжен де Богарне был срочно вызван в Мюнхен. Он выехал из Падуи 10 января 1806 года, а уже через четыре дня, 14 января, состоялась церемония его бракосочетания с принцессой Августой-Амелией Баварской.

   Секретарь Наполеона Меневаль в своих «Мемуарах» пишет: «Свадьба принца Эжена и принцессы Августы<.>образовала первое звено в цепи, которой суждено было объединить новую наполеоновскую династию с самыми старинными династиями Европы».

   Специально для этого Наполеон официально усыновил Эжена, и тот получил имя Эжена-Наполеона Французского (Эжен пробудет престолонаследником вплоть до марта 1811 года, то есть до рождения Наполеона-Франсуа-Шарля-Жозефа Бонапарта, сына Наполеона, известного как король Римский и герцог Рейштадтский). Кроме того,

   Наполеон провозгласил его официальным наследником итальянского престола.

   Fоворят, что во время свадебной церемонии в Мюнхене Наполеон «слишком открыто демонстрировал свое восхищение мачехой[13]невесты, весьма привлекательной молодой баварской королевой».

   Молодой жене своего пасынка Наполеон выказывал почти отеческие чувства. В частности, сразу после свадьбы, 19 января 1806 года, он написал ей из Штутгарта:

   «Чувства мои к вам будут расти с каждым днем. С огромным удовольствием я раз за разом вспоминаю все ваши добрые качества; мне необходимо быть уверенным в том, что вывсем довольны и счастливы.<.>Самыми дорогими для меня делами всегда будут те, которые смогут упрочить счастье моих детей. Поверьте, Августа, что я люблю вас, как отец, и рассчитываю, что и вы будете относиться ко мне с нежностью дочери. Берегите себя.<.>Помните, что я не хочу видеть вас больной.

   Заканчиваю, дочь моя, по-отечески благословляя вас».

   Историк Андре Кастело констатирует: «Наполеон, женив своего пасынка на баварской принцессе, таким образом оказался в семействе европейских королей. Все, революция на самом деле завершена! В день, когда Наполеон внесет в свой семейный, ставший впоследствии довольно внушительным, список первого короля, революционный календарь уступит место привычному григорианскому. Наполеон распоряжался и временем».

   Заметим, что Наполеон продумал в этой многоходовой комбинации все. Даже «моральный ущерб» оскорбленного Карла Баденского, собиравшегося жениться на Августе-Амелии, был компенсирован изобретательным императором следующим образом: ему в жены была отдана Стефания де Богарне, дочь Клода III де Богарне и кузина Эжена, также специально ради этого события удочеренная.

   Тот факт, что Наполеон официально усыновил Эжена де Богарне и сделал его престолонаследником, естественно, привел в дурное расположение духа весь клан Бонапартов.Вот что пишет об этом Гортензия де Богарне: «В связи с этой свадьбой император должен был вынести несколько семейных сцен. Мюрат и его жена не желали присутствовать на свадьбе. Мюрат был уязвлен тем, что какой-то молокосос был назначен вице-королем Италии вместо него, боевого генерала, только что одержавшего блестящие победы. Каролина была возмущена тем, что семья де Богарне получила выгоды чрезвычайно удачного брака. Позже она призналась мне, что уговаривала Наполеона развестись и самому жениться на принцессе Августе. Но Мюратам пришлось, сделав хорошую мину при плохой игре, повиноваться императору».

   После церемонии новобрачные, вице-король и вице-королева Италии, отправились в Милан, а Наполеон и Жозефина отбыли в Париж.//__ * * * __//

   Молодая чета обосновалась в Милане, и от этого выгодного по политическим соображениям, но оказавшегося счастливым брака вскоре разрослось высокородное древо, широко разветвленное не только по всей Европе, но и за ее пределами (подробно об этом будет рассказано ниже).

   22ноября 1807 года Наполеон вдруг посетил Эжена и Августу-Амелию в Милане.

   Камердинер Наполеона Констан в своих «Мемуарах» рассказывает: «Вице-король узнал о прибытии отчима только тогда, когда император был уже в полулье от города, но тут же поспешил встретить нас, сопровождаемый небольшой группой придворных. Император приказал остановить карету и, как только открылась дверца, протянул руку принцу Эжену и ласковым тоном произнес: “Иди сюда, подсаживайся к нам, мой милый принц, мы появимся в городе вместе”.

   Несмотря на искреннее изумление, вызванное этим неожиданным визитом, едва мы въехали в город, как уже все здания сверкали иллюминацией.<.>Император отправился во дворец, служивший резиденцией вице-королевы. Ни к одной женщине император не проявлял такого искреннего внимания и уважения, как к принцессе Августе; и в самом деле, никогда не встречал более прекрасной и более безупречной женщины. Было просто невозможно говорить о красоте и добродетели в присутствии императора без того, чтобы он не привел вице-королеву в качестве примера. Принц Эжен был весьма достоин такой совершенной жены».

   Вечером Наполеон в сопровождении Эжена и Августы-Амелии посетил театр Ла Скала. На следующий день они уже были в Вероне, а потом отправились в Венецию.

   В Венеции он случайно услышал разговор Эжена де Богарне с гофмаршалом Дюроком, касавшийся былого величия этого города. Эжен в этом разговоре заметил, что многие венецианские патриции сожалеют теперь о своей прошлой свободе.

   Вступив в разговор, Наполеон воскликнул:

   — Свобода, ну что за чепуха! Свобода никогда не существовала в Венеции, за исключением тех немногих аристократических семей, которые угнетали остальное население! — В довершение он заявил: — Лев Святого Марка постарел, у него нет больше ни зубов, ни когтей! Венеция стала всего лишь тенью своего прежнего «я», и ее последний дож, оказавшись сенатором Французской империи, посчитал бы, что его повысили в ранге.

   Последствием визита Наполеона в Венецию и этого разговора стало то, что 20 декабря 1807 года Эжен де Богарне получил письменный патент на титул князя Венецианского.//__ * * * __//

   Воевал Эжен де Богарне умело. За это Наполеон сделал его генерал-полковником гвардейских конных егерей, а потом и вице-королем Италии. В 1809 году он отличился, сражаясь с австрийцами в Италии. Здесь он уже впервые самостоятельно командовал войсками, одержав несколько блестящих побед. Потом, уже вместе с Наполеоном, он участвовал в сражении при Ваграме, затем — в походе в Россию. Честно и весьма эффективно воевал он и весь 1813 год.

   Как отмечает историк Десмонд Сьюрад, «его полевая служба была неизменно выше всяческих похвал».

   Все это время он сохранял верность своей жене (во всяком случае, ни в одном источнике не удалось отыскать и намека на какие-то его внебрачные связи или увлечения — не такой это был человек).

   Что касается Августы-Амелии, то, «созданная, чтобы понять и оценить благородные качества Эжена де Богарне, она всегда оставалась в общности взглядов с ним, и ее жизнь была неотделима от жизни супруга».

   По словам историка А._Ж. Дювержье, «во всех обстоятельствах она показала себя женой самоотверженной и беззаветно преданной». Более того, в период с 1807 по 1812 год она родила ему четверых детей.//__ * * * __//

   В апреле 1814 года Наполеон был отправлен в ссылку на остров Эльба.

   После этого Эжен де Богарне прекратил военные действия в Италии и стал ожидать решения своей участи. И надо сказать, дела его складывались совсем неплохо: король Людовик XVIII и союзные монархи сохранили за ним титулы, заслуженные храбростью и благородством, а в лице русского императора Александра I он нашел не только покровителя, но и друга.

   Александр, в частности, обещал выхлопотать Эжену де Богарне независимое княжество. Более того, после отречения Наполеона русский император даже некоторое время склонялся к мысли посадить Эжена де Богарне на трон Франции. В ответ на это союзные державы предлагали ему во владение герцогство Генуэзское, что тоже было весьма неплохо.

   Тем временем, 15 апреля 1814 года, мать Эжена де Богарне (первая жена Наполеона, с которой он развелся в 1809 году) в сопровождении почетного караула, украшенного белыми королевскими кокардами, вновь обосновалась в своем любимом Мальмезоне. И вновь замок охватило то оживление, которое было свойственно самым прекрасным дням Консульства и Империи. Многочисленные кареты и коляски появлялись перед его воротами, а визит к Жозефине стал обязательным для всех влиятельных и малозаметных принцев, в той или иной степени способствовавших падению Наполеона.

   Император Александр был мил с Жозефиной и дружески расположен к ее детям — Гортензии и Эжену. Особенно ему нравилась тридцатилетняя Гортензия, и, влекомый одновременно матерью и дочерью, русский император зачастил в Мальмезонский замок. Там он часами о чем-то разговаривал с Жозефиной, гуляя с ней по аллеям парка или уединяясьв дворцовых покоях.

   Для Эжена де Богарне Александр добился у короля приема, вылившегося в верноподданнический маскарад. Правда, Эжен так ничего и не смог получить от новой власти.

   Тогда он оставил Францию и уехал к родителям жены в Мюнхен.//__ * * * __//

   Главным событием жизни Эжена де Богарне в конце 1814 — начале 1815 года было его присутствие на Венском конгрессе, определявшем судьбу новой Европы. На этом конгрессе решались и важные для бывшего вице-короля Италии вопросы. В частности, в связи с тем, что благородство характера Эжена де Богарне и его порядочность были всем хорошоизвестны, а также благодаря тому, что он успел завоевать симпатии русского императора Александра I, его планировалось сделать государем суверенного княжества Понтекорво, которое при Наполеоне принадлежало маршалу Бернадотту.

   Гаэтан де Ракси де Флассан в своей «Истории Венского конгресса» пишет: «Интрига разгорелась вокруг Эжена де Богарне, бывшего вице-короля Италии. Он прибыл в Вену, где поначалу затерялся в толпе лиц, также приехавших в эту столицу. Того, что он был пасынком Бонапарта и даже родственником короля Баварии, не хватило, чтобы выйти изтени, в которой его, похоже, хотели оставить; однако император Александр, оценивший его личные качества, посодействовал ему».

   Первоначально предложение выглядело следующим образом:

   1. Княжество Понтекорво будет увеличено до численности населения в 50 000 душ. Это увеличение произойдет за счет Неаполитанского королевства. Принц Эжен встанет во главе этого суверенного княжества, но он не сможет открыть там свою резиденцию до того момента, как император Австрии сочтет, что обстоятельства этому не мешают.

   2. Принц Эжен сохранит свое личное имущество, как движимое, так и недвижимое, в австрийских провинциях Италии.

   3. Король Баварии уступит принцу Эжену замок Байройт и его окрестности.

   По этому поводу последовали серьезные переговоры между представителями России, Пруссии, Австрии и Баварии. После переговоров император Александр I направил Эженуде Богарне новый проект предложения. В нем говорилось следующее:

   «Нынешние условия не позволяют выделить княжество, предназначенное принцу Эжену в суверенное владение. В связи с этим были приняты нижеследующие решения:

   1. Права принца Эжена на суверенное правление признаются для него лично и для его семьи, и договаривающиеся стороны обязуются предоставить ему обещанное, как только обстоятельства перестанут этому препятствовать.

   2. Принц Эжен сохранит в полном объеме свое личное имущество, как движимое, так и недвижимое, во всех провинциях, составлявших Итальянское королевство, какими бы ни были их последующие правители и чьими бы войсками они ни были заняты.

   3. Король Баварии уступит принцу Эжену замок Байройт и его окрестности для организации там резиденции».

   К сожалению, после внезапного возвращения Наполеона с острова Эльба (это произошло 1 марта 1815 года) все проекты в отношении его пасынка провалились.

   Гаэтан де Ракси де Флассан пишет: «Но, как только стало известно о высадке Бонапарта, Богарне был обвинен в таинственных связях с некими неизвестными, это сделало его подозрительным, и он получил приказ вернуться в Мюнхен, где за ним стали внимательно следить».

   В результате Венский конгресс постановил лишь выдать Эжену де Богарне денежную компенсацию в пять миллионов франков.

   У историка Десмонда Сьюарда читаем: «Эжен был сердечно принят королем Людовиком XVIII и его братом графом д’Артуа (будущим Карлом X), утверждавшим, что хорошо помнит их отца, а также обоими сыновьями д’Артуа и герцогом Орлеанским. Все монархи-союзники проявили не меньшую благосклонность. Его баварский тесть и шурин оставались дружески к нему расположены и постоянно призывали членов Венского конгресса выделить Эжену в качестве компенсации какое-нибудь княжество. Италия полностью исключалась, однако Трир, герцогство Цвейбрюкенское, Корфу или Ионические острова рассматривались как возможные варианты. Гортензия превратилась в настоящую знаменитость. Ей нанес визит даже сам герцог Веллингтон, причем держался “с особой почтительностью”. Гортензия получала нечто большее, нежели просто комплименты. В конце мая король Людовик сделал ее герцогиней де Сен-Ле, подтвердив тем самым ее права на принадлежавший ей замок, а также увеличил ее ежегодное содержание по цивильному листу до 400 тысяч франков. Всем этим она была обязана дружбе с Александром I. Эти новости повергли ее живущего в изгнании супруга, который уже давно величал себя графом деСен-Ле, в неописуемую ярость и глубоко задели чувства отчима».//__ * * * __//

   За полученные в порядке компенсации «за уступленные итальянские земли» пять миллионов франков Эжен де Богарне получил от своего тестя короля Максимилиана ландграфство Лейхтенберг (Leuchtenberg) и епископство Эйхштадт (Eichstadt).

   Ландграфство Лейхтенберг (220 кв. км) находилось в Баварском округе Пфальц. Свое название оно получило от старинного замка Лейхтенберг в одноименном местечке, родовом поместье ландграфов фон Лейхтенберг, мужская линия которых прекратилась в 1647 году. В конце XVII века ландграфство было уступлено курфюрсту Максимилиану Баварскому, а тот, в свою очередь, передал его своему сыну Максимилиану-Филиппу. Когда последний в 1705 году умер бездетным, ландграфство было отдано князю Леопольду фон Ламберг, нов 1714 году снова возвращено курфюрсту Баварскому.

   Что касается Эйхштадта, то эта небольшая территория в Средней Франконии в 1802 году была обращена в епископство.

   Так в 1817 году был создан знаменитый Лейхтенбергский герцогский дом, основанный на владении землями бывшего ландграфства Лейхтенберг и епископства Эйхштадт (ок.

   300кв. км), с титулом Его Королевского Высочества, переходящим по праву первородства (прочим членам рода был присвоен титул Светлейших князей).

   Историк Десмонд Сьюард пишет: «В конце концов бывший вице-король Италии так и не удостоился княжества. Вместо этого он получил денежную компенсацию, что сделало его владельцем несметных капиталов. В 1817 году преданный ему тесть, король Максимилиан, наградил его титулом герцога Лейхтенбергского и первого пэра Баварии, что поставило Эжена вместе со званием «Ваше королевское высочество» лишь на ступеньку ниже принцев крови. Эжен также был произведен в командиры одного из баварских полков легкой пехоты. Он вел счастливую жизнь в своей прекрасной резиденции в Эйхштадте, в окружении обожаемой и преданной Августы и семи отпрысков, посвящая почти все свободное время охоте на диких кабанов в горных лесах».//__ * * * __//

   После 1815 года Эжен де Богарне, никогда никому не изменявший и не нарушавший (в отличие от многих генералов и маршалов Наполеона) однажды данной присяги, окончательно решил посвятить себя частной жизни, занявшись упрочением своего благосостояния и подготовкой выгодных браков для своих детей. К тому же он дал слово не только никогда не принимать сторону Наполеона, но и вообще не покидать Баварии.

   Последние годы жизни он жил в своем имении или в Мюнхене, где в построенном им дворце разместилась галерея картин, собранных в Италии, и другие предметы изящных искусств.

   А в начале 1823 года Эжена де Богарне поразил первый приступ болезни. Это случилось в Мюнхене, и в течение шести недель практически во всех церквях города проходили молебны о даровании ему выздоровления, что наглядно показывает, насколько он был любим людьми. Болезнь отступила, и врачи предписали Эжену де Богарне пройти лечение на мариенбадских водах.

   На какое-то время это помогло, и вскоре (в конце августа 1823 года) Эжен де Богарне вернулся в Мюнхен. Но к концу года его состояние снова ухудшилось — он стал жаловаться на участившиеся головные боли. В ночь на 21 февраля 1824 года Эжен де Богарне скончался.

   Считается, что причиной его скоропостижной (ему было всего 42 года) смерти стал приступ апоплексии. Говоря современным языком, у Эжена случился повторный инсульт, то есть внезапное нарушение мозгового кровообращения, спровоцированное участием в охоте на кабана. Это занятие пасынок Наполеона просто обожал, но оно было строго противопоказано только что пошедшему на поправку человеку.

   Есть и другие версии причин смерти Эжена де Богарне. Например, историк Десмонд Сьюард утверждает, что «Эжен был болен раком».

   Похороны были грандиозными. Вся Бавария покрылась черными траурными лентами. Многие люди искренне плакали.

   Во Франции, когда о его смерти доложили королю Людовику XVIII, монарх воскликнул:

   — Я очень опечален!.. Принц Эжен был благородным человеком.

   Действительно, Эжен де Богарне был уникальным человеком, о котором до сих пор никто не может сказать ни одного плохого слова. Даже Наполеон, часто бывавший несправедливым к людям, на острове Святой Елены написал о нем: «Я очень доволен Эженом. Он ни разу не доставил мне никаких огорчений».

   Эжен де Богарне был похоронен в мюнхенской церкви Святого Михаила. На его памятнике из белого каррарского мрамора работы знаменитого скульптора Антонио Кановы высечен данный ему Наполеоном девиз «Честь и преданность», который Эжен де Богарне оправдал всей своей жизнью.

   Военный историк Антуан-Анри Жомини написал об Эжене де Богарне: «Храбрый, хладнокровный, понимающий военное дело, он умел окружать себя людьми искусными и слушать их советы; это последнее достоинство стоит иногда гениальных вдохновений высшего дарования».//__ * * * __//

   Августа-Амелия Баварская пережила мужа более чем на четверть века: она умерла в Мюнхене 13 мая 1851 года в возрасте 63 лет.

   Несмотря на то что личная жизнь Эжена де Богарне зависела от Наполеона в не меньшей степени, чем профессиональная, их с Августой-Амелией брак, как ни странно, получился вполне счастливым. «Это была любящая пара, и их семейство постоянно увеличивалось». Жозефина-Максимилиана-Евгения-Наполеона родилась в 1807 году, Евгения-Гортензия_ Августа — в 1808_м, Август-Карл-Эжен-Наполеон — в 1810 м, Амелия-Августа-Евгения_ Наполеона — в 1812 году. В 1814 году родилась Теоделинда-Луиза-Евгения-Августа_ Наполеона, в 1816_м — Каролина-Клотильда, в 1817_м — Максимилиан-Жозеф-Эжен_ Август-Наполеон. Для простоты изложения в дальнейшем мы будем называть их соответственно Жозефиной,Евгенией, Августом, Амелией, Теоделиндой, Каролиной и Максимилианом.//__ * * * __//

   Жозефина де Богарне родилась 14 марта 1807 года в Милане. 29 декабря 1807 года она получила титул принцессы Болоньской, а 28 мая 1813 года — титул герцогини Галльера. 14 ноября 1817 года, когда ее отец получил титул герцога Лейхтенбергского, Жозефина тоже стала Ее Высочеством.

   22мая 1823 года Жозефина вышла замуж за принца Оскара Шведского и Норвежского (урожденного Жозефа-Франсуа-Оскара Бернадотта). Оскар был сыном наполеоновского маршала Жана-Батиста Бернадотта, ставшего в 1818 году королем Швеции и Норвегии Карлом XIV Юханом, и Дезире Клари, бывшей невесты Наполеона (впоследствии королевы Дезидерии).

   У Жозефины и Оскара[14]было пять детей, в том числе будущие короли Карл XV и Оскар II.

   Жозефина умерла 7 июня 1876 года в Стокгольме в возрасте 69 лет. Ее последними словами были: «Я очень счастлива».//__ * * * __//

   Евгения де Богарне родилась 23 декабря 1808 года в Милане. 22 мая 1826 года она вышла замуж за прусского принца Фридриха-Вильгельма фон Гогенцоллерн-Эхингена. Умерла она 1 сентября 1847 года в Фрейденштате в возрасте 38 лет.//__ * * * __//

   Август де Богарне родился 9 декабря 1810 года в Милане и стал 2_м герцогом Лейхтенбергским.

   1декабря 1834 года он женился в Мюнхене на Марии II, королеве Поргугалии из Брагансской династии. Марии было всего семь лет, когда ее отец, бразильский император Педру IV, отрекся в ее пользу от португальского престола. Однако власть в Португалии захватил ее дядя Мигел.Только в 1834 году, после упорной войны, Мария смогла вернуть престол. Именно поэтому официальная церемония ее бракосочетания с Августом состоялась лишь 26 января 1835 года. Празднования проходили в Лиссабоне. К несчастью, Август умер 28 марта, то есть всего через два месяца после свадьбы.//__ * * * __//

   Амелия де Богарне родилась 31 июля 1812 года в Милане.

   2августа 1829 года в Мюнхене она вышла замуж за Педру I, императора Бразилии, который был на 14 лет старше ее. Официальная церемония их бракосочетания состоялась 17 октября в Рио-де-Жанейро. Таким образом, Амелия стала императрицей Бразилии.

   В 1831 году у них родилась дочь, которую назвали Марией-Амелией-Августой_ Евгенией.

   Муж Амелии умер 24 сентября 1834 года. Их дочь умерла 4 февраля 1853 года. Амелия, пережив всех, умерла в Лиссабоне 26 января 1873 года в возрасте 61 года.//__ * * * __//

   Теоделинда де Богарне родилась 13 апреля 1814 года в Мантуе.

   8февраля 1841 года она вышла замуж за графа Фридриха-Вильгельма Вюртембергского. А умерла она 1 апреля 1857 года в Штутгарте в возрасте неполных 43 лет.//__ * * * __//

   К сожалению, Каролина де Богарне, родившаяся в Мюнхене 15 января 1816 года, умерла через десять дней.//__ * * * __//

   Максимилиан де Богарне родился 2 октября 1817 года в Мюнхене и стал 3_м герцогом Лейхтенбергским.

   Рано лишившись отца, Максимилиан воспитывался под руководством своей матери, одной из просвещеннейших принцесс того времени, а также под руководством графа де Межана.

   Получив прекрасное образование, он поступил лейтенантом на Баварскую службу и вскоре стал командиром 6_го кавалерийского полка, то есть получил именно ту должность, какую ранее занимали его отец и старший брат.

   В 1837 году Максимилиан Лейхтенбергский, состоявший на баварской службе, приехал в Россию на большие кавалерийские маневры. Он был ласково принят, сопровождал русского императора в Одессу, откуда отправился в Константинополь, Смирну и Афины.

   В октябре 1838 года он стал женихом, а 14 июля 1839 года в часовне Зимнего дворца сочетался браком с Великой княжной Марией Николаевной, старшей и любимой дочерью русского императора Николая I.

   Один из современников тогда написал: «Герцог Лейхтенбергский — молодой, высокого роста, крепко и хорошо сложенный человек. Черты его лица невыразительны, глаза красивы, но рот неправильной формы и слишком выдается вперед.<.>Из его родных никто не прибыл в Петербург, чтобы присутствовать на торжестве бракосочетания».

   Родство Максимилиана с королем Баварии и некоторыми другими королевскими династиями позволило Николаю I разрешить этот брак, который оказался весьма кстати и с политической точки зрения: им прочно скреплялась родственная связь трех государств — России, Франции и Баварии, а значит, и мир.

   Единственное, что потребовалось от герцога — это принять православную веру и обязаться верой и правдой служить Русскому трону и Отечеству. После этого Максимилиан Лейхтенбергский стал генерал-майором русской службы и шефом Киевского гусарского полка. Впоследствии он командовал 1 й гвардейской легкокавалерийской дивизией.

   В 1839 году Максимилиан Лейхтенбергский был назначен почетным членом Академии наук. 26 сентября 1842 года он стал почетным членом Академии художеств, ас 1843 года вплоть до своей кончины был ее президентом.

   Умер Максимилиан Лейхтенбергский 1 ноября 1852 года в Санкт-Петербурге от простуды. Позже его сердце было перевезено в церковь Святого Михаила в Мюнхене.

   После смерти Максимилиана Лейхтенбергского император Николай I указом от 6 декабря 1852 года повелел включить его потомство в Российский Императорский Дом с титулом князей Романовских с наименованием Их Императорскими Высочествами.

   Дочь поэта Ф. И. Тютчева и фрейлина Высочайшего двора Анна Федоровна Тютчева, удостоила Максимилиана Лейхтенбергского и его супругу следующей характеристики: «К несчастью, она была выдана замуж в возрасте 17 лет за принца Лейхтенбергского. красивого малого, кутилу и игрока, который, чтобы пользоваться большей свободой в собственном разврате, постарался деморализовать свою молодую жену».

   При этом приходится признать, что и «деморализованная» Мария Николаевна не прославилась безупречной супружеской добродетелью. В частности, ее связь с графом Григорием Александровичем Строгановым началась еще при жизни мужа. По слухам, после рождения старших детей (Николая и Евгении) Мария Николаевна “отлучила его [супруга. — Авт.] от своего ложа”».

   Когда же у нее родился сын Георгий, придворные начали острить, играя на созвучии имени ребенка и названия высшей военной награды Российской империи, что Максимилиан, хотя «в деле не был, но Георгия получил».

   Когда закончился положенный по правилам траур, Мария Николаевна тайно, против воли императора, обвенчалась с графом Строгановым. Это исключало их совместное появление в свете и при дворе. В результате она часто и надолго уезжала с новым мужем и младшими детьми за границу.

   Отметим, что официально у Максимилиана Лейхтенбергского и Марии Николаевны было семь детей, которых крестили в православии и воспитывали при дворе Николая I. Из них Николай Максимилианович, родившийся в 1843 году, стал генералом от кавалерии, а Евгений Максимилианович, родившийся в 1847 году, — генералом от инфантерии. Сергей Максимилианович, родившийся в 1849 году, и Георгий Максимилианович, родившийся в 1852 году, дослужились до генерал-майоров. При этом первый из них погиб в ходе Русско-турецкой войны.

   Внук Эжена де Богарне был сражен наповал во время рекогносцировки у Йован_ Чифтлика в 8 часов утра 12 (24) октября 1877 года. Он выехал на боевую линию и остановился на кургане у самого спуска в деревню; турецкая пуля попала в околыш фуражки чуть левее кокарды.

   Глава 8. Незавидный брак князя Петра Ивановича Багратиона

   Любимый ученик А. В. Суворова генерал от инфантерии князь Петр Иванович Багратион в 1812 году командовал 2_й Западной армией. Его боевым подвигам мог бы позавидовать каждый, но в личной жизни у него все складывалось совсем не так, как хотелось бы. Дело в том, что его брак с Екатериной Павловной Скавронской был заключен не «на небесах», как у подавляющего большинства счастливых людей, а в царском дворце.

   На самом деле, в 1800 году руки Петра и Екатерины соединил лично император Павел I. Он любил устраивать свадьбы придворных, при этом совершенно искренне считая, что все, что он делает, идет во благо.

   В данном случае до государя дошли слухи о страданиях любимого генерала. Говорили, что юная красавица Катенька Скавронская (она родилась 7 декабря 1783 года) в пику одной из своих подруг решила влюбить в себя героя итальянского похода генерала Багратиона. Для этого она начала бросать на него огненные взоры и этими нехитрыми уловками добилась того, что бравый генерал воспылал к ней самыми нежными чувствами. Но увенчанный практически всеми боевыми наградами князь, попав под магическое влияние Скавронской, робел и терял перед ней дар речи, с трудом маскируя это под личиной суровой сдержанности.

   Конечно же ветреная красавица не могла и предположить, что в ее, как она считала, невинную шутку вмешается сам император. А тот оказался настроен очень серьезно и решил сразу по окончании удачных гатчинских маневров устроить семейное счастье героя.

   После этого Павел I в дворцовой церкви объявил придворным о своем намерении присутствовать при обряде венчания князя Багратиона с графиней Скавронской.

   Петр Иванович был поражен, а остальные не осмелились спорить с монархом. А Павел I послал Скавронской-матери депешу, где повелевал нарядить дочь в белое платье и немедленно привезти в Гатчину.//__ * * * __//

   Выросшая при дворе, фрейлина императрицы Катенька Скавронская с самого нежного возраста усвоила хитрую науку жеманства и любовных игр. Да и красавицей она была, каких поискать. И одевалась так, что туалет ее украшал и одновременно открывал взору все прелести.

   Тридцатипятилетний Петр Иванович Багратион (считается, что он родился в 1765 году в Кизляре) был абсолютно седой, с огромным грузинским носом и большими печальными глазами. Внешность его, что называется, не ослепляла. Если честно, он ей не нравился, однако она как-то и не задумывалась над тем, что придворных дам могли легко выдать замуж по распоряжению императора, даже не спросив их желания. Что и случилось с ней.

   У биографа князя Багратиона Е. В. Анисимова читаем: «Свадьба, сыгранная 2 сентября 1800 года в Гатчинском дворце, логична для ситуации, в которой оказался Багратион: его приблизили к трону, он командовал одной из гвардейских частей, и его женитьба была продолжением процедуры инкорпорации Багратиона в придворную среду.<.>Свадьбу сыграли по высшему разряду — в императорской резиденции, венчали молодых в присутствии императора, императрицы и всего двора в придворной гатчинской церкви. До этого невеста, одетая в русское платье, была введена ее посаженым отцом графом Александром Сергеевичем Строгановым во внутренние покои императрицы Марии Федоровны, которая помогла убрать прическу невесты царскими бриллиантами.<.>Венец над женихом держал генерал-адъютант князь Петр Долгоруков, с которым Багратион приятельствовал,<.>а над невестой — кавалергард Александр Давыдов.<.>После поздравлений Павел и Мария покинули празднество».

   Сам факт этого венчания изумил многих, не исключая жениха с невестой. Вот что писал об этом союзе язвительный генерал А. Ф. Ланжерон: «Багратион женился на маленькой племяннице князя Потемкина.<.>Эта богатая и блестящая пара не подходила к нему. Багратион был только солдатом, имел такой же тон, манеры и был ужасно уродлив. Его жена была настолько бела, насколько он был черен; она была красива, как ангел, и блистала умом».

   А еще, по словам генерала Ланжерона, Катенька Скавронская была «самой живой из красавиц Петербурга».

   В самом деле, она была типичной столичной красавицей, легкомысленной, но знающей себе цену. Она была очень хороша собой: ее «длинные волосы падали на белоснежные плечи, огромные глаза, казалось, занимали половину лица».

   К тому же она «выглядела гораздо моложе своего возраста. Это была необыкновенная женщина: в ней странным образом сочетались восточная загадочность, испанский темперамент и парижская элегантность».

   Короче говоря, Катенька Скавронская «поражала всех своей молодостью и красотой, особенно заметной на фоне сурового облика жениха, бывшего почти вдвое старше ее».//__ * * * __//

   Характер и красоту Катенька унаследовала от матери — Екатерины Васильевны Энгельгардт, приходившейся племянницей и одновременно возлюбленной генерал_ фельдмаршалу и князю Григорию Александровичу Потемкину.

   Отцом Екатерины Васильевны был смоленский помещик Василий Андреевич Энгельгардт, а матерью — родная сестра князя Потемкина Марфа (Елена) Александровна.

   Екатерина Васильевна была одной из пяти дочерей В. А. Энгельгардта, а князь F. А. Потемкин приблизил всех племянниц ко двору, дал каждой по большому приданому, постарался наилучшим образом выдать замуж, правда, перед этим сам воспользовался прелестями девиц, по очереди «влюбляясь» в каждую. В результате девицы Энгельгардт делали великолепные партии, а русская знать кривилась, втайне посмеивалась и злословила, но явно не протестовала.

   Как писал князь И. М. Долгоруков, двоюродный брат графа Скавронского, «влюбиться, на языке Потемкина, значило наслаждаться плотью. Любовные его интриги оплачивались от казны милостью и разными наградами, кои потом обольщали богатых женихов и доставляли каждой, сошедшей с ложа сатрапа, прочную фортуну».

   Екатерина Васильевна Энгельгардт была кроткой, вечно скучающей девицей с флегматичным характером. Она явно не была создана для бурных страстей. Она просто поверила любви дяди и отдалась ему, чтобы не причинить ему огорчения. Князь F. А. Потемкин, однако, долго удерживал ее подле себя. Во всяком случае, дольше, чем каждую из ее сестер.

   «Катенька Энгельгардт, вместе с двумя своими сестрами, Варенькой и Сашенькой, составляла походный гарем своего знаменитого дяди Григория Александровича Потемкина-Таврического, причем Катенька, обворожительно хорошенькая, стала первейшей его наложницей».

   А потом он выдал Екатерину Васильевну замуж за известного чудака графа Павла Мартыновича Скавронского, сына генерала Мартына Скавронского, племянника Марты Скавронской, более известной как русская императрица Екатерина I.

   «Павел Мартынович ничем, кроме чудачеств, коллекционерства и сочинения посредственных музыкальных произведений, не прославился».

   Павел Мартынович и в самом деле был человеком странным. Он очень любил музыку, и эта его страсть со временем стала так сильна, что прислуга не смела разговаривать с ним иначе как речитативом.

   Да и вообще это был человек с явно выраженной душевной неуравновешенностью.

   Граф П. М. Скавронский влюбился в Екатерину Васильевну, хотя ее связь с князем Потемкиным ему была известна.

   Их свадьба состоялась 10 ноября 1781 года.

   Выдав Екатерину Васильевну за Павла Мартыновича, князь Потемкин пожаловал графу чины и ордена, а потом отослал его русским посланником в Неаполь.

   Екатерина Васильевна после этого еще пять лет оставалась в России.

   Дело в том, что князь Потемкин не желал отпустить от себя этого «ангела во плоти».

   Лишь позже, вняв мольбам больного мужа, она отправилась в Италию. Там она проводила дни в праздности, вечера — за картами, а ложась спать, слушала сказки крепостной девушки.

   Болезнь графа Скавронского мешала ему вести открытый образ жизни, но графиня и не искала развлечений.

   Известная художница Мари-Элизабет Виже-Лебрен, писавшая в то время ее портрет, потом вспоминала: «Высшим счастьем ее было лежать на кушетке без корсета, закутавшись в огромную черную шубу».

   Бриллиантов, подаренных ей Григорием Александровичем Потемкиным, она почти не надевала. Смотря на сундуки изысканных нарядов из Парижа, она только говорила: «Для чего, для кого, зачем?»

   23ноября 1793 года граф Павел Мартынович Скавронский умер.

   После смерти графа, которого она никогда не любила, Екатерина Васильевна с двумя дочерьми, Екатериной и Марией, вернулась в Санкт-Петербург, где Павел I в день коронации пожаловал ее кавалерственной дамой[15].//__ * * * __//

   В Санкт-Петербурге «после многих лет унылой замкнутой жизни неожиданно для себя Екатерина Васильевна страстно влюбилась в своего ровесника — гордого видного красавца итальянского графа Юлия Липу».

   Точнее, этого человека звали графом Джулио-Ренато де Литта-Висконти-Арезе. Он родился в 1763 году в Милане и принадлежал к одному из самых знатных итальянских родов, который вел свое начало от миланского дворянского рода Висконти, связанного родственными узами с герцогским семейством Франческо Сфорца, знаменитым как в истории Милана, так и всей Италии.

   В 19 лет он начал военную службу, а в 1789 году прибыл в Санкт-Петербург, поступив на русскую службу в чине капитана 1-го ранга с пожалованием в генерал-майоры (26летний миланец стал тогда самым молодым генералом в Российской империи). Позднее он стал обер-камергером и шефом Кавалергардского полка, и называли его в России Юлием Помпеевичем.

   В 1798 году Юлий Помпеевич Литта и 32-летняя вдова Екатерина Васильевна Скавронская поженились.

   Интересно отметить, что граф был братом Лоренцо Литта (посла папы в России, ставшего кардиналом в 1801 году) и мальтийским рыцарем. Последнее означало, что при вступлении в орден он дал обет безбрачия. В результате в дело пришлось вмешаться императору Павлу I, и папа Пий VI снял с графа этот обет, что и позволило ему жениться на той, которая, по словам современника П. Ф. Карабанова, была «прекрасна собою» и имела «добрую душу и чувствительное сердце».

   Графиня Екатерина Васильевна Литта обладала прекрасной фигурой, была чудно хороша и бесконечно симпатична. Французский посол в России граф де Сегюр называл ее «прелестной графиней Скавронской» и утверждал, что «ее головка могла бы служить для художников образцом головы Амура».

   Кроме того, Екатерина Васильевна владела огромнейшим состоянием. Будучи и сам владельцем несметных богатств, «Юлий Помпеевич оказался прекрасным хозяином и умело управлял обширными имениями жены. Здесь он добился поистине удивительных успехов, поскольку доходность имений возросла, благосостояние крестьян повысилось. Он заботился о своих 500 крепостных, а в неурожайные годы безвозмездно снабжал крестьян зерном, строил им избы и заводил фабрики, чтобы дать беднякам возможность дополнительного заработка».

   Законных наследников граф Литта не имел. Из незаконнорожденных детей у него были дочь и сын от некой француженки. Сын внешне напоминал отца и под псевдонимом Аттил(Литта, если читать направо) сделал неплохую театральную карьеру. Кроме того, у графа, как говорят, был роман с падчерицей, графиней Марией фон Пален. Во всяком случае, многие утверждали, что сходство ее дочери Юлии и Юлия Помпеевича несомненно.//__ * * * __//

   Раз уж мы коснулись этой темы, расскажем о Марии Скавронской и ее дочери Юлии. Право же, эта история стоит того, чтобы быть упомянутой. К тому же муж Марии тоже был героем войны 1812 года, будучи шефом драгунского полка, входившего в состав Дунайской армии (он отличился в боях у реки Березины).

   Мария Павловна стала женой графа Павла Петровича фон дер Палена (1775–1834), сына того самого графа Петера фон дер Палена (1745–1826), который был одним из главных организаторов заговора, повлекшего за собой насильственную смерть Павла I.

   Павел Петрович сделал великолепную военную карьеру, получив в конце концов чин генерала от кавалерии и три степени ордена Святого Fеоргия.

   В 1803 году у супругов родилась дочь Юлия, которая в скором времени станет «итальянским солнцем» великого русского художника Карла Брюллова.

   Через год после рождения Юлии ее родители развелись. В результате девочка осталась на попечении своей бабушки Екатерины Васильевны Литта (Скавронской).

   Граф Литта удочерил Юлию, окружив ее отцовской любовью, а может быть, и не только отцовской.

   Когда Юлия переехала жить в Италию, граф писал ей нежные письма, в которых рассказывал о себе и сообщал свежие петербургские новости. Она, в свою очередь, не раз предлагала ему переехать в Милан, на что тот отвечал, что он не может жить в Италии и только в России чувствует себя способным служить и быть полезным.

   В январе 1839 года старый граф умер. На церемонии отпевания присутствовал сам император Николай I, а похоронили его в Царском Селе, рядом с местной католической церковью. Как и следовало ожидать, «практически все свое состояние он завещал своей любимой Юлии, и та стала обладательницей просто огромных богатств».

   В 1825 году Юлия Павловна вышла замуж за богатого и весьма незаурядного человека — гвардейского офицера графа Николая Александровича Самойлова, двоюродного брата героя войны 1812 года генерала Н. Н. Раевского, о котором будет рассказано ниже.

   Граф Самойлов был молод, весел и красив, но, к сожалению, Юлия оказалась всего

   лишь избранницей его матери (княгини Екатерины Сергеевны Трубецкой), а не его собственным сердечным выбором. К тому же «зеленое сукно игорных столов привлекало его гораздо более, чем красота жены».

   Ив 1827 году (граф Самойлов к тому времени стал полковником) они расстались «по взаимному соглашению». Детей у них не было.//__ * * * __//

   Графиня Юлия Павловна Самойлова была женщиной независимой, образованной, прекрасно разбирающейся в музыке и литературе. «Она прислушивалась лишь к голосу своего сердца и делала только то, что оно подсказывало ей. Она привыкла обо всем иметь свое собственное мнение и не стеснялась его свободно выражать».

   Никто не знает, с какого момента она и Карл Брюллов полюбили друг друга. Одни говорят, что это произошло в Риме, на приеме у княгини Зинаиды Александровны Волконской, другие — что Бришка (так графиня многие годы называла Брюллова в своих письмах к нему) уже рисовал в ее присутствии эскизы к картине «Последний день Помпеи». Утверждается даже, что лицо прекрасной графини Самойловой узнается сразу в нескольких женских образах этой картины: испуганная девушка, молодая мать, укрывающая младенца, погибшая женщина в центре полотна.

   Как бы то ни было, но с самой первой их встречи она уже более не мыслила ни одного дня без своего «милого Бришки». Судя по ее письмам, это было весьма пылкое чувство. В частности, она писала ему:

   «Мой дружка Бришка. люблю тебя более, чем изъяснить умею, обнимаю тебя и до гроба буду душевно тебе приверженная Юлия Самойлова».

   «Бришка драгоценный» отвечал ей не менее горячей взаимностью, но они так и не стали мужем и женой. «При их характерах тихая семейная жизнь все равно была бы невозможна. Любя друг друга, но не давая друг другу никаких обязательств, они шли по жизни каждый своим путем, при этом многие годы оставаясь друг для друга дорогими людьми».

   Умерла Юлия Павловна Самойлова 14 марта 1875 года в Париже, и на ней линия Скавронских прекратилась.//__ * * * __//

   Стоит еще сказать, что ее мать, Мария Павловна Скавронская, после развода с графом фон дер Паленом вышла замуж за еще одного генерала 1812 года — графа Адама Петровича Ожаровского, который был сыном польского гетмана Петра Ожаровского.

   Поступив на службу в русскую армию, в 1802 году А. П. Ожаровский был произведен в полковники. Сражаясь с Наполеоном, он отличился под Аустерлицем, где захватил знамя французского полка. После битвы под Фридландом он стал генерал-майором с пожалованием в генерал-адъютанты.

   В 1812 году он руководил армейским партизанским отрядом, с которым не очень удачно действовал под Красным[16].

   Позднее А. П. Ожаровский участвовал в заграничном походе русской армии, отличился в сражениях при Дрездене, Кульме, Люцене, Бауцене и Лейпциге. За это он был произведен в генерал-лейтенанты. Воевал он и на территории Франции в 1814 году. В 1826 году был произведен в генералы от кавалерии и в том же году стал сенатором.//__ * * * __//

   Но вернемся к истории Петра Ивановича Багратиона и Екатерины Павловны Скавронской. Их брак, заключенный в 1800 году по капризу императора Павла I, не принес супругам Багратионам счастья.

   «Возможно, что если бы в марте 1801 года император Павел не погиб насильственной смертью, брак этот дал бы супругам пышные придворные “всходы” — уж очень могущественные люди стояли у начала брачного проекта. Окружающим было ясно, что генерал-майор Багратион пользуется особым расположением государя и, соответственно, его ближних людей, а это значило для придворной карьеры очень много».

   Но Павла I не стало, и инициированный им брак быстро начал разваливаться. Тому было множество причин.

   Прежде всего, жена никогда не любила своего мужа. Свое отношение к нему ей даже было трудно определить, но чего в нем не было точно, так это ни нежности, ни желания.

   Во-вторых, Скавронские вели свой род от простого крестьянина Карла Самуиловича, получившего графский титул лишь благодаря своей сестре Марте, ставшей императрицей Екатериной I. Понятно, что для представителя древнейшего царского рода Багратионов брак с правнучкой крепостного крестьянина следовало бы считать позорным мезальянсом. «Но на дворе были уже иные времена, и графы Скавронские прочно заняли высокое место в русской элите».

   Об этой странной свадьбе потом много судачили во всех гостиных Санкт-Петербурга. Более того, это событие постепенно обрастало просто-таки «мифологическими» подробностями.

   Генерал А. П. Ермолов в своих «Записках» рассказывает об этом так: «Багратион возвратился из Италии в сиянии славы и блеске почестей. Надобно было собственное состояние. Государь избрал ему жену прелестнейшую, состояние огромное, но в сердце жены не вложил он любви к нему, не сообщил ее постоянства! Нет семейного счастия, нет домашнего спокойствия!»

   Но если быть до конца честным, то с точки зрения чисто практической женитьба эта была выгодна обеим сторонам. Почему? Да потому, что для князя Багратиона, например, ею решались весьма острые материальные проблемы. Со своей стороны, Скавронские получали в зятья человека хотя и бедного, но чрезвычайно знатного и знаменитого — недаром же предки Петра Ивановича еще совсем недавно царствовали в Грузии[17].

   Пять лет они все-таки прожили вместе. Впрочем «вместе» — это понятие относительное: Петр Иванович постоянно пропадал то на войне, то на службе, а Екатерина Павловна — на балах и модных курортах.

   В «Очерках Бородинского сражения» Федор Николаевич Глинка описывает князя Багратиона так: «Не спрашивая, можно было догадаться, при взгляде на его физиономию, чисто восточную, что род его происходит из какой-то области Грузии, и этот род был самым знаменитым по ту сторону Кавказа. Это был один из родов царственных.<.>

   Этот человек и был, и теперь знаком всякому по своим портретам, на него схожим. При росте несколько выше среднего, он был сухощав и сложен крепко, хотя несвязно. В лице его были две особенные приметы: нос, выходящий из меры обыкновенных, и глаза. Если бы разговор его и не показался усеянным приметами ума, то все ж, расставшись с ним, вы считали бы его за человека очень умного, потому что ум, когда он говорил о самых обыкновенных вещах, светился в глазах его, где привыкли искать хитрость, которуюлюбили ему приписывать. На него находили минуты вдохновенья, и это случалось именно в минуты опасностей; казалось, что огонь сражения зажигал что-то в душе его, и тогда черты лица, вытянутые, глубокие, вспрыснутые рябинами, и бакенбарды, небрежно отпущенные, и другие мелочные особенности приходили в какое-то общее согласие: из мужчины невзрачного он становился Генералом Красным. Глаза его сияли».

   Воевал он прекрасно. В этом никто не сомневается. Что же касается Екатерины Павловны Багратион, то большую часть этого своего замужества она провела в путешествиях. Современники даже называли ее «блуждающей княгиней».

   По образному выражению одного из авторов, княгиня Багратион «создала свое Отечество в собственной карете, настолько долго она отсутствовала в России, переезжая из одной страны в другую».

   Известно, что в 1802 году князь Багратион с женой были отпущены в Италию на отдых, но точных сведений о поездке нет. Скорее всего, на нее у князя просто не хватило денег, да и содержать дом ему, человеку расточительному, было трудно. В том же 1802 году, по прошению Багратиона, казна купила у него деревню. «Обычно так поступали запутавшиеся в долгах вельможи в надежде, что потом, по какому-нибудь случаю, государь подарит новую деревню. Из прошения Багратиона государственному казначею Л. И. Васильеву видно, что он был в долгу как в шелку: за ним числился казенный долг -28 000 рублей (то есть он брал в долг полковые деньги) и партикулярный долг — 52 000 рублей. Государь постановил заплатить Багратиону за взятую в казну деревню 70 650 рублей, вычтя из них казенный долг. Полученных денег Багратиону оказалось мало, и он стал занимать в долг под проценты у петербургских купцов».

   В частности, весной 1804 года он «подписал долговое обязательство на 3381 рубль под большие проценты у петербургского купца Бартоломея Дефаржа с обязательством вернуть деньги через два месяца. Он смог вернуть лишь 500 рублей, и Дефарж подал на генерала иск».

   К счастью, наступил 1805 год, и рассмотрение дела было отложено за убытием князя Багратиона на войну. И, скорее всего, господин Дефарж так и не получил с Багратиона свой долг, ведь с 1805 года войны пошли одна за другой.

   По свидетельству генерала А. Ф. Ланжерона, Екатерина Павловна «недолго удовлетворялась таким мужем».

   В том смысле, что она «недолго пожила со своим вечно занятым службой и походами мужем, и, соскучившись по иной жизни, более ей подходящей, уехала в Вену, где и пришлась ко двору и в прямом и в переносном смысле».

   Таким образом, по меткому определению биографа Петра Ивановича Е. В. Анисимова, «семейная жизнь Багратиона дошла до своего Аустерлица».

   В результате как русско-австрийская армия, в которой авангард Багратиона составлял крайний правый фланг, была разбита Наполеоном в 1805 году, так и его петербургский дом опустел навсегда. Короче говоря, княгиня бросила все и уехала в австрийскую столицу — развеяться. «С тех пор Екатерина Павловна Багратион зажила своей отдельной, светской жизнью.<.>Впрочем, таких замужних, но свободных от брака прелестных проказниц в тогдашнем Петербурге было много».

   По сути, в 1805 году княгиня окончательно порвала с мужем. Детей у супругов не было, и отъезд в Европу, с ее точки зрения, не составил большой проблемы.//__ * * * __//

   За границей Екатерина Павловна Багратион произвела фурор: внешне очень привлекательная, эксцентричная, да к тому же с огромным состоянием, которое она расточала скаким-то почти безумным легкомыслием, она сводила с ума и романтически настроенных поэтов, и вполне серьезных принцев. Ей увлекались, ей завидовали, ей пытались подражать.

   Говорят, в Дрездене ею всерьез увлекся прусский принц Людвиг из княжеского рода Гогенцоллернов. Екатерина Павловна стала последней его любовью: 10 октября 1806 года он был убит в сражении при Заальфельде в Тюрингии.

   Не избежал ее обаяния даже великий Гете. В 1807 году он встречался с ней в Карлсбаде и восторгался ее красотой. Там она шила себе умопомрачительные наряды и устраивала роскошные балы.

   «При всей красоте и привлекательности она не могла не собрать вокруг себя замечательного общества, — писал Гете. — Чудный цвет лица, алебастровая кожа, золотистые волосы, таинственное выражение глаз.»

   Что касается алебастровой кожи, таинственности и прочее — это, видимо, было поэтической метафорой. Но относительно того, что княгиня Багратион не могла не собрать вокруг себя замечательного общества, имеется и достойное большего доверия мнение. Вот, например, что написал о ней в своих «Записках» А. Я. Булгаков, состоявший с 1802 года при миссии в Неаполе и Палермо: «Милая женщина, ее дом приятен, все к ней ездят. На это одних денег не довольно, надобно уменье, любезность, ловкость».

   У историка Е. В. Анисимова читаем: «Княгиня Багратион была гостеприимна, любила. поговорить о политике в своем салоне. Единственное, в чем она осталась верна мужу, так это в антинаполеоновских, антифранцузских взглядах, что по тем временам было необыкновенно смелым поведением в угнетенной дерзким корсиканцем Вене».

   Туалеты и экипажи княгини отличались неизменной оригинальностью, и главное — она умела «держать салон». Вскоре она прославилась на всю Европу. Скандально прославилась. Ее прозвали «Le bel ange nu» («Обнаженным ангелом») за пристрастие к прозрачным платьям и «Chatte blanche» («Белой кошечкой») — за безграничную чувственность.

   От матери она унаследовала поразительно белую кожу, ангельское выражение лица и каскад золотых волос. Она была похожа на миниатюрную фарфоровую статуэтку. Что же касается глаз, то из-за близорукости они казались по-детски наивными. Короче говоря, в 1806 году в свои 22 года она выглядела 15_летней девушкой.//__ * * * __//

   Мы не знаем, часто ли вспоминала Екатерина Павловна о муже, который в это время тоже блистал, но на полях сражений с Наполеоном, добывая Отечеству славу, отсветы которой, падая на его супругу, придавали ей дополнительные грани привлекательности.

   А вот князь Багратион наверняка издалека следил за успехами своей жены и страшно переживал семейный разлад. Конечно, он очень болезненно воспринимал всевозможныеслухи о похождениях Екатерины, но при этом всячески ее защищал, продолжая оставаться рыцарем даже в такой пикантной ситуации.

   В одном из своих писем князь Багратион так писал о своей семейной жизни: «Какая кому нужда входить в домашние мои дела? Кто бы ни была, она моя жена. И кровь моя всегда вступится за нее. Мне крайне больно и оскорбительно, что скажут и подумают люди».

   Почему он не захотел с ней развестись? Об этом остается только догадываться.//__ * * * __//

   В 1808 году было решено наградить орденами жен генералов, наиболее отличившихся на войне. При этом княгиня Багратион оказалась обойденной, и самолюбие ее мужа было этим сильно уязвлено. В ответ на это он даже порывался уйти в отставку. Екатерина Павловна, что бы ни происходило, носила его фамилию, и, по мнению Петра Ивановича, этого было вполне достаточно для того, чтобы и она была награждена.

   Князь Багратион настойчиво звал жену обратно в Россию. Он слал ей письмо за письмом, и можно себе представить, как мучительно давались гордому кавказцу подобные послания. Но Екатерина Павловна каждый раз отвечала ему, что очень больна и просто обязана оставаться в Европе.

   Известно, что Петр Иванович даже подключил к этому делу вице-канцлера князя А. Б Куракина, часто выполнявшего в Вене особые поручения императора. Тот обратился к княгине Багратион, но та, «ссылаясь на необходимость лечиться на европейских курортах, в Россию не вернулась».

   При этом ее просто громадные расходы на приемы и наряды свидетельствовали о ее отменном здоровье.

   В одной из биографий написано: «Великодушный генерал оплачивал все ее счета и брал на себя нелегкую миссию переговоров с тещей, раздраженной безудержным мотовством дочери. Но даже десять генеральских заработков не могли удовлетворить расточительную красавицу. Князь продавал недвижимость и раздавал закладные. “Однако она жена моя, и я люблю ее, конечно”, - в этой фразе был весь Багратион».

   Оплачивал все ее счета? Не факт.

   Многие отмечают, что князь Багратион испытывал значительные финансовые трудности. С другой стороны, Екатерина Павловна была одной из двух дочерей графа Павла Мартыновича Скавронского, наследника всего огромного состояния Скавронских. Во всяком случае, и ее сестра Мария Павловна фон дер Пален, и племянница Юлия Самойлова всегда располагали собственными средствами и были финансово независимы от супругов.

   Князь А. Б. Куракин утверждает, что и княгиня Багратион «делала безумные траты, держала открытый дом, устраивала роскошные праздники. Дочь Скавронского могла это себе позволить — свое огромное состояние она извела только к старости».

   Короче, у княгини, в отличие от князя, деньги были, и в оплачивании своих счетов она не нуждалась. Более того, примерно в 1807 году Петр Иванович в поиске так нужных емусредств заложил в казну орловское имение своей жены, что вызвало бурное негодование ее родственников.

   Живя в Европе, княгиня Багратион вела себя как богатая и весьма эмансипированная дама: выступала наравне с мужчинами, сама решала, кого из них сделать другом, а кого — игрушкой своего самолюбия.

   «В салоне княгини Багратион бывали разные знаменитости, вроде принца де Люиня или мадам де Сталь. Конечно, все знаменитости собирались не только ради красавицы-хозяйки, а, главным образом, желая встречи с Меттернихом, имевшим доступ не только в гостиную княгини, ной в ее альков. Он, собственно, и был ее “ангелом-хранителем”».

   К этому «ангелу-хранителю» мы еще вернемся, а пока отметим, что княгине Багратион было мало салонных бесед и светских раутов. Ее интересовали дела посерьезнее.

   Когда началась война России с Францией, Екатерина Павловна, будучи убежденной противницей Наполеона, собрала в своем венском салоне прорусски настроенную европейскую знать. Конечно, княгиня не имела никаких официальных полномочий, но при этом, можно сказать, что она заступила на некий негласный дипломатический пост. А уже через некоторое время она говорила, что знает больше политических тайн, чем все официальные посланники вместе взятые. И, кстати сказать, не без ее влияния высшее австрийское общество, также в тайне ненавидевшее Наполеона, начало потихоньку бойкотировать французское посольство.

   Как видим, княгиня Багратион всеми доступными ей методами подрывала наполеоновское влияние в Вене. Да так, что вскоре многие вынуждены были констатировать, что в ее лице Наполеон нашел весьма серьезного политического противника.

   А может быть, она все-таки имела на все это официальные полномочия?

   Есть, кстати, и такие мнения. Например, в одной из книг сказано, что «венская полиция, видимо, не без оснований полагала, что княгиня Багратион к тому времени была тайным агентом русского правительства».

   А вот еще одно аналогичное утверждение: «Княгиня Багратион, поселившись в Вене, нашла себе новое поприще. В 1815 году ее уже прямо называли тайным дипломатическим агентом России».

   А еще вполне открыто говорится о том, что Екатерине Павловне «было приказано познакомиться с князем Меттернихом, австрийским посланником в Дрездене».

   Отметим — «было приказано», а приказывать подобное можно только агенту. К тому же Меттерних был важной фигурой, крайне интересной для русской разведки.

   «Русские дипломаты, находившиеся в Вене, уверяли, что он имеет гораздо больше влияния, чем это можно было предположить.<.>Российские дипломаты в своих секретных донесениях называли князя Меттерниха. доверенным лицом австрийского императора.<.>Княгиня Екатерина, молодая, очаровательная, за чьим невинным личиком скрывался проницательный ум, посетила дипломатическую миссию в Дрездене. Как раз в тот момент, когда слуга открывал ей двери, князь Меттерних оказался в холле».

   В результате прекрасные глаза Екатерины Павловны воспламенили сердце ни много ни мало будущего австрийского министра иностранных дел князя Клеменса фон Меттерниха. И не просто «воспламенили», от него 29 сентября 1810 года она родила дочь, которая была вызывающе названа Марией-Клементиной.

   Как пишет историк Е. В. Анисимов, Екатерина Павловна «не жалела денег, чтобы поражать венское общество невиданной ранее прической или нарядом. Но все-таки самым экстравагантным ее поступком стало рождение дочери от Меттерниха».

   По некоторым данным, девочка родилась в 1802 или в 1803 году. Указываются даже точные даты: например, 10 ноября 1803 года. Но это явная ошибка, ведь в 1802 и в 1803 годах Екатерина Павловна жила еще в России и никак не могла родить дочь в Дрездене.

   Ее связь с Меттернихом началась значительно позднее.

   «Австриец и русский тайный агент с первого взгляда полюбили друг друга. Об этой страстной, всепоглощающей и неистовой любви заговорил весь Дрезден. Через три месяца после знакомства с князем Меттернихом Екатерина уже ждала от него ребенка. Об этом шептались, спорили, обсуждая снова и снова. Высказывали множество предположений о том, что же произойдет дальше».

   Естественно, информация об этом дошла и до князя Багратиона. Просто не могла не дойти. И тут император Александр «приказал во что бы то ни стало сохранить репутациюсвоего прекрасного агента».

   Кончилось все тем, что Багратиону пришлось официально признать свое отцовство.

   «Это оказался прекрасный выход из создавшегося положения, и двор признал новорожденную. Ребенка отдали жене князя Меттерниха, терпеливой и понимающей женщине, обожавшей своего мужа[18].Князя Меттерниха совершенно не волновали внебрачные дети, его интересовало только продолжение этой любовной связи. Безразлично, что говорят люди. Главное — не допустить публичного скандала».

   Итак, девочку, которую в честь отца назвали Клементиной, взяла к себе княгиня Меттерних (урожденная фон Кауниц). Об этой женщине, кстати сказать, внучке знаменитого канцлера фон Кауница, Меттерних отзывался так: «Она обделена привлекательностью и приятностью, но обладает значительным умом, и я отнюдь не брезгую, когда нужно, обсуждать с нею наперед возможные шансы предстоящих мне политических шагов».

   Став любовницей Клеменса фон Меттерниха и матерью его ребенка, Екатерина Павловна получила возможность если не оказывать на него влияние (это никому не удавалось), то хотя бы получать информацию и передавать ее по точному адресу.

   Конечно, не она уговорила Меттерниха согласиться на вступление Австрии в антинаполеоновскую коалицию. Но ее деятельность, ее женские хитрости, возможно, стали теми самыми крупинками, что перевесили одну из чаш больших весов австрийской политики.

   Чета Багратионов не жила вместе, но в чем она была едина, так это в стремлении насолить — каждый по-своему — французскому императору. Впрочем, до победы над ненавистным Наполеоном суждено было дожить одной Екатерине Павловне.

   Как известно, князь Багратион получил тяжелое ранение ядром в ногу во время Бородинского сражения.

   Денис Давыдов, обожавший князя, потом писал: «Казалось, что Провидение хранило его до Бородинского дня».

   Умирал Багратион в течение шестнадцати (!) дней. Сначала его, истекающего кровью, повезли в Москву. Когда стало известно, что город будет сдан французам, князя отправили в имение его друга князя Б. А. Голицына в селе Сима Владимирской губернии. В результате врач осмотрел рану только через две недели, но время было упущено, и началась гангрена.

   Скончался Петр Иванович Багратион 12 (24) сентября 1812 года. На скромных похоронах из боевых соратников князя присутствовал только начальник штаба 2_й Западной армии граф Э. Ф. Сен-При, получивший ранение практически одновременно с Багратионом и лечившийся неподалеку.//__ * * * __//

   До самой смерти князь Багратион «не считал себя в разводе с женой и не держал на нее никакого зла».

   Он, как мы уже говорили, всегда защищал Екатерину Павловну, говоря о неприятностях, которые обрушились на нее и привели к отъезду за границу. Он, как мог, оправдывал ее, виня во всем ее родственников и самого себя, вынужденного проводить всю жизнь на войне.

   Считается, что после отъезда княгини за границу они все же встретились однажды. «Это произошло в Вене летом 1810 года, когда княгиня Багратион была уже на сносях дочерью Меттерниха. О чем они говорили, мы не знаем; не сохранилось ни одного свидетельства того, чтобы Багратион упрекнул свою жену за ее, мягко сказать, вольное поведение. Более того, среди вещей, оставшихся после смерти Багратиона, был обнаружен портрет Екатерины Павловны, лежавший вместе с портретами другой Екатерины Павловны —великой княжны, а также вдовствующей императрицы Марии Федоровны».

   Об этой «другой Екатерине Павловне» стоит сказать особо. Считается, что в князя Багратиона была влюблена родная сестра императора Александра I. Натура у царевны была пылкая, и, чтобы чего не вышло, ее в 1809 году выдали замуж за принца Ольденбургского, а Петра Ивановича произвели в генералы от инфантерии и отправили в Молдавскую армию — подальше от соблазнов.

   Свою же жену Багратион не забывал никогда. Возможно, он «надеялся, что после победы над Наполеоном их семейная жизнь наладится, изменится к лучшему. Так всегда думали солдаты, уходившие в смертельный бой от своих остывших домашних очагов.

   Не сбылось! Словом, как говорится, семейная жизнь Багратиона не задалась, и он до самой смерти вел жизнь старого холостяка».//__ * * * __//

   Победу русского оружия вдова князя Багратиона встретила в Австрии.

   В 1814 году, во время Венского конгресса, определявшего дальнейшие судьбы Европы, она, желая посоперничать с известнейшими красавицами австрийской и немецкой аристократии, устроила грандиозный бал в честь русского императора Александра I.

   Кстати сказать, многие историки уверены, что она была не только его тайным агентом, но и интимным другом. Утверждается, например, что в Вене «Александр пленил сердце очаровательной красавицы графини Юлии Зичи. Затем его любовницей стала “русская Андромеда” княгиня Багратион, которую он отбил у князя Меттерниха. Прекрасная герцогиня Саган, как говорят, сама преследовала ухаживаниями русского императора».

   «Эта победа над “русской Андромедой”, как звали княгиню в Вене, была тем более приятна Александру, что он покорил любовницу самого Меттерниха, с которым у него были давние нелады».

   Это исторический факт — княгиня Багратион соперничала с герцогиней Доротеей де Саган за благосклонность Александра I. Обе светские львицы поселились в одном роскошном особняке, заняв каждая свою половину. В результате сложившийся «любовный треугольник» вызывал немалый интерес у окружающих.

   А ведь в Вене находилась и жена Александра, царица Елизавета Алексеевна (урожденная Луиза-Мария-Августа Баденская).

   На балу у княгини Багратион она была встречена шумными комплиментами:

   — Ах! Как она красива! Это очаровательная женщина!..

   В ответ на это император Александр громко произнес:

   — А я этого не нахожу.

   Венский свет был в шоке, и царицу жалели. Впрочем, хотя Елизавета Алексеевна и имела полное право почитать себя жертвой крайне легкомысленного поведения своего супруга, она все же не была лишена определенного утешения. Дело в том, что во время Венского конгресса она вновь встретила князя Адама Чарторыйского, с которым у нее в свое время был роман[19].Говорят, что прежняя идиллия между ними на некоторое время возобновилась.

   Что же касается императора Александра, то в Вене своими похождениями он затмил всех. Когда он увлекся графиней Юлией Зичи, все зашептались: «Царь влюблен, царь потерял голову».

   Но уже через несколько дней Александр «переключился» на княгиню Багратион, и об этом тоже узнала вся Вена. Княгиня была в восторге: ей удалось наконец поставить на место свою давнюю соперницу герцогиню де Саган, которая похвалялась тем, что покорила сердце императора Александра.

   Различные влиятельные лица просто толкали герцогиню в объятия русского императора.

   — Сделано было невозможное, — жаловался он княгине Багратион, — чтобы заставить меня быть к ней благосклонным. Ее даже посадили со мной в карету. Но все это было тщетным. Я люблю чувственные удовольствия, но от женщины я требую еще и ума.

   Венские полицейские осведомители наперебой «строчили» донесения: Александр вечером отправился к княгине Багратион на извозчике. Он был в сопровождении лишь одного слуги. Он оставался у нее до двух часов ночи.

   А потом практически то же самое писали о герцогине де Саган, и княгиня Багратион пребывала в неописуемой ярости.

   Историк А. Е. Анисимов, говоря о княгине Багратион, делает следующий вывод всему вышесказанному: «В дни Венского конгресса 1814 года она сверкала своей божественной красотой на многочисленных балах, которыми ознаменовался этот съезд государей всей Европы. Как вспоминала графиня Э. Бернсторф, в своем великолепном салоне княгиня Багратион отплясывала русского в национальном костюме, вызывая восхищение гостей. Известно, что император Александр по приезде в Вену княгине Багратион первой нанес частный визит и танцевал с хозяйкой на балу, данном в ее доме в честь государя. По данным венской тайной полиции, Александр I бывал в доме княгини не раз, что и неудивительно — он волочился тогда сразу за несколькими известными красавицами».//__ * * * __//

   Как утверждают, интерес русского императора представляла не только красота женщин, но, как уже упоминалось, и имеющиеся у них сведения. Ведь, например, та же Доротея де Саган, герцогиня Курляндская (и герцогиня де Дино с 1817 года), родившаяся в 1793 году, была еще и любовницей наполеоновского министра иностранных дел Талейрана.

   В свое время, в поисках богатой невесты для своего племянника, Талейран, бывший любовником матери Доротеи, попросил императора Александра поспособствовать браку того с Доротеей. В результате в апреле 1809 года во Франкфурте-на-Майне состоялось венчание Доротеи с генералом Эдмоном де Талейран-Перигором. Но этот брак оказался неудачным: хотя Доротея и родила четверых детей, ее муж больше занимался войной и другими женщинами.

   Во время Венского конгресса, на котором дядя ее мужа представлял Францию, Доротея сблизилась с великим дипломатом.

   «Несмотря на огромную разницу в возрасте (почти 40 лет), Талейран нашел в 20-летней подруге ученицу и помощницу, которой можно доверить самую секретную информацию и вконечном итоге единомышленницу и политическую союзницу. Нередко подобная связь вызывала скандал в высшем обществе, но в данном случае императорский двор в Вене безмолвствовал, понимая, что слишком многое зависит от репутации именитого дипломата. Ему были предоставлены роскошные апартаменты дворца князя Кауница, где Доротея принимала многочисленных гостей, покоряя их блеском своей красоты и туалетов, являвшихся образцом изысканного вкуса. Она умело вела переговоры, получая ценную дипломатическую информацию, а также помогала Талейрану вести тайную переписку. После завершения Венского конгресса они вместе вернулись во Францию и больше не расставались».//__ * * * __//

   Итак, во время Венского конгресса император Александр часто бывал у княгини Багратион «по вечерам и во время этих посещений, затягивавшихся до позднего часа, выслушивал интересовавшие его сообщения».

   Впрочем, насколько соответствует истине то, что княгиня «состояла на секретной службе», неизвестно. Например, историк Альбер Вандаль прямо указывает на то, что Екатерина Павловна занималась дипломатическим шпионажем в пользу России. Но архивы по этому поводу хранят молчание, оставляя историкам лишь косвенные подтверждения.

   У Альбера Вандаля читаем: «В открытой против нас кампании главным помощником Разумовского[20]была женщина, княгиня Багратион. Княгиня на деле играла в политике ту роль, о которой в то время мечтали многие русские дамы высшего света и в которой после нее подвизались и другие дамы. Некоторые из деятелей нашего времени могли еще видеть ее на склоне жизни и познакомиться с этой светской и дипломатической знаменитостью. Но они видели ее в то время, когда она уже пережила самое себя и являлась чуть ли не единственной представительницей того типа, который играл такую роль в дни ее молодости и ее подвигов. Она и в старости упорно держалась былых традиций и обычаев, оставаясь верной воздушным нарядам, жеманным манерам и томным позам, которые так нравились в начале XIX столетия. В 1810 году у нее был первый салон в Вене. В отсутствие мужа, который никогда не показывался на ее приемах, она собирала у себя своих приверженцев, обожателей и поклонников. В этом кружке избранников, куда не допускался ни один непосвященный, составлялось мнение и задавался тон; безапелляционно решалось, какого рода отношения считать допустимыми, с кем можно видеться и кого нужно избегать. Тут и было постановлено, что французское посольство не принадлежит к обществу хорошего тона, что слишком часто бывать в нем — значит манкировать принципами и правилами приличия, и все подчинялись этому приговору не столько из убеждения, сколько ради моды, из боязни людского мнения, порицания или насмешек.<.>

   В салонах княгини и ее соотечественников выковывалось и другое оружие антифранцузской пропаганды. Отсюда при всяком удобном случае выпускаются ложные известия иизумительные слухи, вызывающие страшный переполох в городе. Тут составлялись заговоры против лиц, стоявших у власти; здесь зарождались оппозиционные страсти, которые, постепенно захватывая все слои общества, вызывали неизвестные доселе вольнодумные разговоры.<.>В результате горсть русских галлофобов заняла в Австрии положение влиятельной партии. По словам наших агентов, она-то и есть постоянная причина беспорядков и смут».//__ * * * __//

   После 1815 года княгиня Багратион перебралась в Париж. Тайная полиция установила наблюдение за ее роскошным особняком в районе Елисейских Полей (rue du Faubourg Saint_Honore, 45). Естественно, прислуга была подкуплена, и из ее донесений следовало, что княгиня продолжала вести разведывательную работу и, уж конечно, не забывала о любовных связях.

   Вот, например, фрагмент донесения одного из осведомителей:

   «В понедельник вечером, довольно поздно, ушли от нее два поляка, и один из них, граф Станислав Потоцкий, вернулся обратно. Подобные проделки случаются часто. Героями их становятся то один, то другой кавалер. Княгиня очень переменчива».

   Много было слухов иоее связях с саксонским дипломатом Карлом-Фридрихом фон Шуленбергом, с принцем Вюртембергским, с лордом Чарльзом Стюартом и прочими.

   Среди ее друзей были многие парижские знаменитости — Стендаль, Бенжамен Констан и т. д. В ее салоне бывал Бальзак, который в одном из писем говорил, что княгиня Багратион была прототипом графини Феодоры из его «Шагреневой кожи».

   Вот его строки: «Я призвал себе на помощь все свои познания в физиологии, все свои прежние наблюдения над женщинами и целый вечер тщательно изучал эту оригинальнуюособу и ее повадки.<.>Она так очаровательно изгибала стан, так грациозно колыхалось у нее при этом платье, столь властно возбуждала она желания, что я подверг большому сомнению ее добродетель. Если теперь Феодора презирала любовь, то прежде она, наверное, была очень страстной; опытная сладострастница сказывалась даже в ее манере стоять перед собеседником: она кокетливо опиралась на выступ панели, как могла бы опираться женщина, готовая пасть, но готовая также убежать, лишь только ее испугает слишком пылкий взгляд; мягко скрестив руки, она, казалось, вдыхала в себя слова собеседника, благосклонно слушая их даже взглядом, а сама излучала чувство.

   Ее свежие, румяные губы резко выделялись на живой белизне лица. Каштановые волосы оттеняли светло-карий цвет ее глаз, с прожилками, как на флорентийском камне; выражение этих глаз, казалось, придавало особенный, тонкий смысл ее словам. Наконец, стан ее пленял соблазнительной прелестью.

   Соперница, быть может, назвала бы суровыми ее густые, почти сросшиеся брови и нашла бы, что ее портит чуть заметный пушок на щеках. Мне же казалось, что в ней страсть наложила на все свой отпечаток. Любовью дышали итальянские ресницы этой женщины, ее прекрасные плечи, достойные Венеры Милосской, черты ее лица, нижняя губа, слишком пухлая и темноватая. Нет, то была не женщина, то был роман.

   Женственные ее сокровища, гармоническое сочетание линий, так много обещавшая пышность форм не вязались с постоянной сдержанностью и необычайной скромностью, которые противоречили общему ее облику. Нужна была такая зоркая наблюдательность, как у меня, чтобы открыть в ее натуре приметы сладострастного ее предназначения.

   Чтобы сделать свою мысль более понятной, скажу, что в Феодоре жили две женщины: тело у нее всегда оставалось бесстрастным, только голова, казалось, дышала любовью; прежде чем остановиться на ком-нибудь из мужчин, ее взгляд подготовлялся к этому, точно в ней совершалось нечто таинственное, и в сверкающих ее глазах пробегал как бысудорожный трепет.<.>Я ушел очарованный, обольщенный этой женщиной, упоенный ее роскошью, я чувствовал, что она всколыхнула в моем сердце все, что было в нем благородного и порочного, доброго и злого».

   А. И. Тургенев же оставил о Екатерине Павловне следующее свидетельство, датированное октябрем 1825 года: «Княгиня Багратион, забыв мать и Россию, проживает последниепрелести».//__ * * * __//

   В январе 1830 года, живя в Париже, Екатерина Павловна вышла замуж за английского генерала и дипломата Джона Хобарта Карадока, который был на пятнадцать лет младше ее.

   «Ее второй брак с английским генералом Карадоком (лордом Fоуден) оказался коротким и неудачным. Фамилии своей Екатерина Павловна во втором браке не меняла».

   Не совсем точно: она вернула себе фамилию и титул первого мужа после развода, возможно, посчитав, что это восстановит потускневший блеск на ее положении в обществе.//__ * * * __//

   Дочь Екатерины Павловны в июле 1828 года была выдана замуж за графа Отто фон Бломе, сына Фридриха фон Бломе и Карлотты фон Платен-Халлермунд. Но долгожданное благополучие разрушилось в одночасье: уже на следующий год юная графиня фон Бломе умерла при родах, произведя на свет сына.

   Мальчика, появившегося на свет 18 мая 1829 года, назвали Отто-Пауль фон Бломе. Он станет австрийским дипломатом и политиком.

   В том же 1829 году в Санкт-Петербурге скончалась мать Екатерины Павловны — Екатерина Васильевна Литта (Скавронская), возведенная за пять лет до этого в звание гофмейстерины Высочайшего Двора.

   В связи с этими прискорбными событиями Екатерина Павловна обратилась к русскому правительству с вопросом о возможности наследования оставленного в России имущества, которое включало в себя несколько деревень.

   Отметим, что, находясь за границей, княгиня Багратион старалась тщательно контролировать свои финансовые и имущественные дела на родине. Например, когда ее племянница, Юлия Павловна Самойлова, продала доставшееся ей от бабушки родовое имение в Коломенском уезде, Екатерина Павловна купила его в 1843 году за 375 000 рублей серебром.//__ * * * __//

   «До самой смерти в 1857 году она оставалась кокеткой, хотя в последние годы ее уже возили в инвалидном кресле».

   Умерла Екатерина Павловна Багратион 21 мая (2 июня) 1857 года в Венеции.

   В некоторых источниках утверждается, что она умерла в Париже, но это не так. Долгое время никто не знал, где находится ее могила. Плиту с ее именем нашли на русском участке кладбища Сан-Микеллино в Венеции, куда княгиня перебралась из Парижа во время Крымской войны. Таково было требование французских властей.

   На потемневшей мраморной плите под крестом надпись: «Княгиня Екатерина Багратион. Умерла в Венеции 2 июня 1857 года».

   Она умерла в возрасте 75 лет, на 45 лет пережив своего знаменитого мужа.

   Глава 9. Измены жены и печальный конец маршала Мюрата

   Маршал Иоахим Мюрат, король Неаполитанский, в 1812 году командовал кавалерией в армии Наполеона.

   Его женой к этому времени была Каролина (при рождении ее нарекли Марией_ Аннунциатой) Бонапарт, сестра Наполеона. Она родилась в 1782 году и была на 15 лет младше своего мужа.

   Мария-Аннунциата с детства была поразительно красива, но отличалась скверным характером. Как и все Бонапарты, родилась она на Корсике, и жизнь ее круто переменилась лишь с 1797 года, когда она вместе с матерью и сестрами приехала в Момбелло, маленький городок в 18 км от Милана. Там тогда располагалась главная штаб_ квартира Наполеона, гордости всей семьи.

   «До этого тихий и спокойный, сейчас Момбелло был похож на пчелиный улей. Туда_ сюда сновали толпы озабоченных офицеров и армейских чиновников, слышалось лошадиное ржание, крики, барабанная дробь. В Момбелло Наполеон поставил себя по_ царски, организовав нечто вроде уменьшенной копии королевского двора. Во всяком случае, его жена Жозефина уж точно вела себя как коронованная особа».

   Именно в Момбелло Мария-Паолетта стала на французский манер зваться Полиной, Мария-Анна — Элизой, а Мария-Аннунциата — Каролиной.

   «Пятнадцатилетняя Каролина была очень хороша собой. У нее были изящные маленькие кисти рук, кожа невероятной белизны, красивая грудь, миниатюрные стройные ножки, ослепительная улыбка. Она была бойка, жизнерадостна, соблазнительна. Что еще нужно для того, чтобы разгорелся огонь любви?»//__ * * * __//

   В Момбелло новоиспеченная мадмуазель Каролина и познакомилась с генералом Иоахимом Мюратом, красавцем-гасконцем и лихим кавалеристом, которому только что исполнилось тридцать.

   Произошедшее в Момбелло было похоже на вспышку пороха. Иоахим и Каролина увидели друг друга и тотчас воспылали взаимными нежными чувствами. По всей видимости, там (в Момбелло) Каролина стала любовницей великолепного Мюрата, который вывел ее в чудесный новый мир, совсем не похожий на то однообразное серое существование, которого она вдоволь хлебнула на Корсике.

   Впрочем, «великолепного» — это слишком громко сказано. Великолепным Мюрат был только на поле боя, в откровенной рубке с противником. А в жизни он совсем не отличался изысканностью манер и говорил с сильным гасконским акцентом. Он был беспороден и не имел никакого образования. Но зато какая пышная у него была униформа, как лихоон держался в седле, как залихватски развевались на ветру его длинные черные кудри!

   Наполеон, знавший о Мюрате все, говорил:

   — Он всего лишь сын трактирщика. В том положении, куда меня вознесла судьба, я просто не могу позволить, чтобы моя семья породнилась с такой посредственностью.

   Прошло время, и Мюрат здорово помог Наполеону во время государственного переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 года), разогнав народных избранников со ставшими знаменитыми словами: «Выбросить отсюда этот сброд!».

   «Можно сказать, он сыграл в приходе Наполеона к единоличной власти во Франции определяющую роль, причем сделал это в самый решающий момент, когда еще миг колебаний— и все было бы потеряно».

   Теперь Наполеон чувствовал себя в долгу перед отважным гасконцем, и уже 30 ноября тот получил звание главнокомандующего и стал инспектором консульской гвардии.

   А потом, став уже Первым консулом, Наполеон объявил во время семейного совета:

   — Я тут подумал, пожалуй, Мюрат подходит моей сестре. К тому же с таким человеком, как он, никто не обвинит меня в гордыне и в поиске блестящего родства. Еще бы! Если бы я отдал сестру в жены кому-либо из знати, все якобинцы тут же завопили бы о том, что грядет контрреволюция.

   Сказано — сделано. Брачный контракт был заключен 18 января 1800 года.

   На следующий день был устроен торжественный прием в загородном доме Жозефа Бонапарта. Братья Каролины подарили ей в качестве приданого 40 000 франков золотом, не считая нарядов и драгоценностей, тянувших еще на 12 000 франков. Новоиспеченная супружеская пара обосновалась в особняке Брионн по соседству с парком и дворцом Тюильри.

   Но пролетело четыре месяца, и Мюрат вынужден был оставить молодую жену, став начальником кавалерии резервной армии, формировавшейся в Бургундии. А потом эта армия вторглась в Италию, и Мюрату стало не до семейных ценностей.//__ * * * __// 

   Но они успели зачать ребенка. В результате 21 января 1801 года Каролина произвела на свет первого ребенка мужского пола в клане Бонапартов.

   Мальчика назвали Ашилль-Шарль-Наполеон. Ашилль, Ахиллес, воин. Шарль — это в честь его корсиканского дедушки Карло Буонапарте. Имя Наполеон, само собой, было почти обязательным. Крестными родителями мальчика стали сам Наполеон и его падчерица Fортензия де Богарне.

   «С рождением Ашилля и при отсутствии у Наполеона прямого наследника. Каролине подумалось, что перспективы на получение преимуществ над сестрами и братьями ей были обеспечены».

   В конце 1801 года Каролина вновь была беременна, а 25 апреля 1802 года она родила в Париже дочь, которую назвали Марией-Летицией-Жозефиной: Летицией — в честь бабушки, Жозефиной — в честь понятно кого, а Мариями называли всех девочек в семействе Бонапартов. Крестными родителями ребенка стали Наполеон и его жена Жозефина.

   16мая 1803 года в Милане у Каролины родился второй сын, которого назвали Люсьеном-Наполеоном-Шарлем. «И второй сын получил имя Наполеон. Так было надо. Так поступали все вокруг. Если бы Наполеоном можно было называть девочек, все делали бы это с превеликим энтузиазмом».

   В августе 1803 года Мюрат вернулся в Париж, и на него, как из рога изобилия, посыпались почести. По всеобщему мнению, у истоков этого взлета и немалого богатства Мюрата стояли хлопоты его жены Каролины. «Дальновидная и жадная, тонкая и умелая интриганка, она ловко умела пользоваться покровительством брата».

   В частности, в мае 1804 года Мюрат в числе других восемнадцати счастливчиков стал маршалом Империи. А потом Наполеон сделал его Великим адмиралом Империи, хотя Мюрат«не только не служил во флоте, но и даже просто не умел плавать».

   22марта 1805 года в Париже у Мюратов родилась дочь Луиза-Жюли-Каролина. Несложные расчеты показывают, что девочка была зачата уже на маршальском ложе.

   После этого Наполеон выложил Каролине 950 000 франков, что позволило ей с Мюратом купить в марте 1806 года Елисейский дворец в самом центре Парижа.

   Недалекий Мюрат был абсолютно счастлив, считая, что он достиг вершины славы, но Каролина думала иначе — она была уверена, что поднимется еще выше.//__ * * * __//

   «После рождения четвертого ребенка Каролина, пробывшая беременной тридцать шесть из последних пятидесяти восьми месяцев, то есть почти две трети прожитой за этотпериод жизни, посмотрела на себя в зеркало. Перед ней стояла совсем еще молодая двадцатитрехлетняя женщина, полная сил и отнюдь не потерявшая привлекательности.

   Да, конечно, талия была уже не столь изящна, как это было в восемнадцать лет, но все же.

   Оценив себя весьма положительно, Каролина решила, что настало время заняться собой. Ее Мюрат опять находился где-то далеко в очередном походе, а заняться собой хотелось немедленно. Мюрат. Ну и что, Мюрат? Все эти эскадроны, ментики, долманы, вальтрапы, палаши и картечи — все, что без остатка заполняло его жизнь в последние годы, для нее это был лишь пустой звук. Как ни крути, но она не ощущала себя гражданином страны под названием Иоахим Мюрат, а вдали от нее она не чувствовала себя на чужбине».

   Жадная до любви Каролина посмотрела вокруг, и взор ее остановился на молоденьком адъютанте мужа Шарле де Флао. Это было как раз то, что нужно, чтобы отвлечь себя от мысли, что ты — мать четверых детей.

   Каролина умела добиваться поставленных целей, и вот ее уже стали видеть под ручку с Шарлем де Флао на вечерах, которые она организовывала в Нейи.

   Но прошло всего несколько месяцев, и бурно начавшийся роман стал затухать. Более того, в дело вмешалась падчерица Наполеона Гортензия де Богарне, тоже имевшая известные виды на молодого офицера. В результате тот «переключился» на Гортензию, и отношения между двумя представительницами кланов Бонапартов и Богарне, никогда не бывшие блестящими, превратились в открытую вражду. И все бы ничего, но Гортензия тоже была замужем, причем за братом Наполеона Луи. Понятно, что ни о какой любви тут немогло быть и речи, так как брак этот был навязан ей Наполеоном.

   История отношений Гортензии, Луи Бонапарта и Шарля де Флао не входит в тему нашего повествования, но считается, что первые двое так никогда и не полюбили друг друга, а от последнего Гортензия родила внебрачного сына. На фоне всех этих событий Каролина безумно страдала от ревности. Точнее — от уязвленного самолюбия.//__ * * * __//

   Зависть и злоба душили Каролину еще по ряду причин. Например, в июне 1805 года Эжен де Богарне был назначен Наполеоном вице-королем Италии, а она получила от брата «всего» 200 000 франков.

   Официальный доход Мюрата при этом уже достигал почти 700 000 франков, а кроме этого ему принадлежала недвижимость и другие капиталы. Но Каролина всем была недовольна — ее жадность и честолюбие не знали границ. И она, в отличие от многих одержимых завистью, прекрасно умела добиваться своего. В результате в 1806 году, уступая бесконечным просьбам сестры, Наполеон объединил баварское герцогство Берг и прусское графство Клеве и отдал их Мюрату, «своему возлюбленному зятю».

   Столица нового герцогства располагалась в старинном городе Дюссельдорфе, но и этого Каролине было мало. Титул Великой герцогини — это почти корона, но не совсем то, о чем она мечтала. Ведь ее старший брат Жозеф уже был королем Обеих Сицилий, а другой брат Луи с его «проклятой Гортензией» — королем и королевой Голландии.

   Мюрата, как назло, не было рядом. Он все воевал где-то — в данном случае, в Пруссии. Это был апогей его военной карьеры. И Каролина чувствовала себя брошенной. Она ужесемь лет состояла в официальном браке с ним, у нее уже было четверо детей, то есть, выражаясь современным языком, она была замужней многодетной женщиной. И уже не такой привлекательной внешне.

   «Есть прописная истина, что в женщине непривлекательную внешность при хорошем характере следует предпочесть красоте с буйным нравом. Так вот, Каролина обладала и не столь привлекательной внешностью, как, например, Жюльетта Рекамье — первая красавица Европы, Гортензия де Богарне и некоторые другие, и необузданным нравом, замешанным на покровительстве всесильного брата и лести окружающих».

   Характеристика Каролины, данная историком Жаном Тюларом, не очень завидна; для нее он не нашел других определений, кроме следующих: «Дальновидная и жадная, тонкая и умелая интриганка».

   А вот оценка одного из современников Каролины: «Все силы души, страсть и проницательность эта женщина употребляла на интриги».

   Сам Наполеон на острове Святой Елены скажет о сестре: «У Каролины — одаренная натура, сильный характер и необузданное честолюбие».//__ * * * __// 

   Весной 1807 года Каролина инициировала кратковременный роман с генералом Жюно, бывшим в то время военным губернатором Парижа (об этой истории более подробно рассказано в главе, посвященной генералу Жюно).

   Мюрат в это время сражался где-то в Саксонии, Восточной Пруссии или Польше. В промежутках между походами он наезжал в Париж, где, как и его жена, предавался любовным интрижкам. Но при всем при этом у гасконца был слишком зоркий глаз и острый нюх, и поэтому ни одно из этих его увлечений не переросло в серьезную связь, способную навредить его карьере.

   Но узнав о последнем романе Каролины, он посчитал себя оскорбленным. Опасаясь высказывать прямые претензии своей очень удобной для продвижения по служебной лестнице супруге, он затаил злобу в отношении Жюно, убеждая себя, что именно тот стал главным виновником произошедшего. Отметим, что злопамятный Мюрат не только никогда не простит Жюно, но только и будет ждать случая, чтобы отомстить.

   Каролина тоже знала об увлечениях мужа, однако, как это ни парадоксально, тот факт, что супруги то и дело изменяли друг другу, никак не отражался на их отношениях. Более того, их честолюбивые планы только укрепляли их супружеские узы.//__ * * * __// 

   Следующим поклонником Каролины, оказавшимся в ее постели, стал князь Клеменс фон Меттерних. Произошло это в силу различных обстоятельств, но в том числе и потому, что Каролине пришло в голову, что теперь единственной, кто мог бы ей помочь в реализации ее честолюбивых замыслов, была Австрия в лице ее блистательного парижского посла.

   Прежде чем рассказать эту пикантную историю, следует отметить, что Клеменс фон Меттерних, сделавший себе потрясающую карьеру, действовал главным образом через женщин. «Неподражаемое сочетание выдающегося ума и обольстительной внешности, хлесткой иронии и утонченной лести, отваги и предусмотрительности позволяло ему быть одновременно и прекрасным дипломатом, и осведомленным шпионом, и влиятельным политиком, и неотразимым покорителем самых недоступных женских сердец.

   Женщины самых разных возрастов и положения были без ума от него, а он тем больше нравился своим жертвам, чем безжалостнее терзал их. Не обратить на него внимание было просто невозможно, ибо на всех приемах он неизменно появлялся в потрясающей ярко_ красной униформе мальтийского рыцаря, был очаровательно нагл и блестяще остроумен».

   В августе 1806 года местом службы Клеменса фон Меттерниха стал Париж, и там он стал получать важные для своей страны сведения из самого настоящего первоисточника — от своей любовницы Каролины.

   «Понимала ли Каролина, в какую опасную историю она впуталась? Сказать об этом определенно невозможно. Похоже, она очень сильно увлеклась Меттернихом».

   Она познакомилась с ним на одном из балов. Мюрат в это время, как всегда, воевал где_ то на другом конце Европы, а Каролина, как всегда, блистала в своем знаменитом облегающем тело платье с огромным декольте. Будучи представленным Каролине, Меттерних красиво поклонился и сказал:

   — Госпожа Мюрат, вы, без сомнения, самая очаровательная женщина не только в Париже, но и на всем белом свете.

   Через неделю он уже был ее любовником в самом прямом смысле этого слова.

   Меттерниху было тридцать четыре года, но выглядел он гораздо моложе своих лет. При этом он был человеком, весьма опытным в амурных делах. Каролина и не заметила, какпо уши влюбилась в него.

   Со своей стороны, Меттерних прекрасно сознавал ценность сестры Наполеона и жены маршала Мюрата как источника конфиденциальной информации. Красивого источника. Просто красивой женщины.

   Сначала он, плетя интриги, лишь сочетал приятное с полезным, но постепенно, похоже, тоже увлекся Каролиной.

   Балы следовали за балами, приемы за приемами. Каролина и Меттерних наслаждались обществом друг друга. За своими важными дипломатическими делами австрийский посолне забывал регулярно посылать Каролине букеты цветов, редкие книги и различные безделушки вроде швейцарских часов на золотом браслете.

   Если они долго не виделись, он всегда находил предлог, чтобы заехать к ней во дворец. При этом светские приличия, обязательные для людей высшего круга, поначалу принуждали его сдерживать себя, но вскоре отошли на второй план.

   Однажды Каролина спросила своего любовника:

   — Как вы думаете, ваша жена Элеонора сильно расстроилась бы, если бы узнала, что вы проводите столько времени с другой женщиной?

   — Помилуйте, сударыня, — ответил Меттерних, — я думаю, что она уже давно все знает, но ей, похоже, все равно до тех пор, пока моя личная жизнь не станет достоянием досужих сплетников. Раньше она иногда устраивала мне допросы, а потом, видимо, решила для себя, что ей спокойнее будет делать вид, что она ничего не знает.

   — Ваша семейная жизнь, Клеменс, видимо, совсем не то, о чем вы мечтали?

   — Наверное, вы правы, дорогая Каролина, но и вы с Мюратом, по сути, и не женаты. Он все время проводит в походах. За последние годы вы, вероятно, не виделись с ним и месяца. Я имею в виду подряд, без длительных перерывов на эти ужасные марш-броски и сражения. Ваш брат не дает своим маршалам расслабиться, а вы явно заслуживаете лучшейучасти.

   Но, к сожалению, огонь любовной связи не может гореть вечно. Время убивает все, даже самую большую любовь. Это только вино со временем крепнет, но это никак не относится к любовной интриге, участники которой, как правило, со временем сами вылечиваются друг от друга.

   Каролина же и Меттерних были не просто любовниками, они были представителями двух враждующих между собой держав. Причем не самыми последними представителями, что также делало их связь практически обреченной на угасание. Когда их отношения стали вредить дипломатической работе австрийского посла, он с немецкой педантичностью умерил свои чувства и переключился на других, не столь высокопоставленных, но не менее привлекательных женщин, которых при французском дворе было превеликое множество.

   С другой стороны, у Наполеона недаром было несколько секретных полиций, разведок и контрразведок. Ему в итоге все стало известно, и Меттерних был выслан обратно в Вену, где ему тут же предложили пост министра иностранных дел.//__ * * * __//

   Мюрат делами своего герцогства практически не занимался, он был слишком занят военными проблемами. Каролина же вообще считала герцогство Бергское последним и самым жалким из возможных прибежищ. Она уже давно помышляла о настоящей короне, а для этого нужно было находиться в Париже, то есть поближе к Наполеону, ведь именно он раздавал награды и почести.

   Живя в столице, Каролина без устали пускала в ход всю свою хитрость и обаяние, чтобы получить место, достойное сестры императора, а доходы от герцогства позволяли ей тратить деньги, не считая, и вести поистине царский образ жизни.

   В середине лета 1808 года специальным декретом Наполеон определил Мюрату место на троне в Неаполе, и теперь все обязаны были его называть королем обеих Сицилий. Соответственно Каролина стала королевой. Она была счастлива, а вот Мюрат, проведший последние полгода в Испании, был разочарован, ведь он так мечтал стать королем именно в Мадриде. Впрочем, Неаполь — тоже неплохо. Даже без Сицилии, остававшейся под контролем англичан, Неаполитанское королевство представляло собой весьма лакомый кусочек, если можно назвать «кусочком» территорию, составляющую одиннадцатую часть Франции и пятую часть Англии. Прекрасный климат, красота, две тысячи километров живописного побережья, почти пять миллионов подданных.

   Подписывая указ о назначении Мюрата, Наполеон добавил к нему такой комментарий: «С такой женой, как у тебя, ты всегда сможешь оставить государственные дела и командовать моей кавалерией, если случится война. Она очень даже способна выступить в роли регента».

   Наполеон, характеризуя свою сестру и Мюрата, неоднократно говаривал, что «в одном мизинце королевы энергии больше, чем во всей личности ее мужа».

   Короче, королевская власть Мюрата сразу же оказалась как бы отданной под залог. Ею он был обязан Наполеону, и только Наполеону, а его легитимность была гарантирована лишь браком с сестрой императора.//__ * * * __//

   23августа 1808 года Мюрат с детьми покинул Париж, а 6 сентября он уже въехал в Неаполь. Каролина последовала за мужем 7 сентября, и через восемнадцать дней Мюрат встретил ее в столице их нового королевства.

   Каролина была ослеплена и очарована. Можно даже сказать, что впервые за многие годы она была «на вершине блаженства, когда под восторженные крики оборванных “лаццарони”[21]въезжала в сверкающий лазурью неба и моря Неаполь».

   Какая красота! Разве можно сравнить Италию с мрачными территориями на берегах Рейна? Это была любовь с первого взгляда.

   В Неаполе Мюрат сразу попытался «задвинуть» супругу подальше в тень. Французский полномочный министр в Неаполе герцог д’Обюссон-Лафейад писал об этом императору: «Король желает, чтобы королева жила день ото дня все отчужденнее. Он часто повторяет, что им не управляет никто. Королева не может ходатайствовать перед министром по поводу какого-либо дела или лица, ее просьба тотчас отметается».

   Но в глазах Каролины муж должен был осуществлять «представительские функции, не более». Она никогда не признавала себя побежденной, и Мюрату приходилось прислушиваться к ее советам, ведь она продолжала пользоваться расположением императора.

   Желая упрочить свои позиции в королевстве, она активно принялась за работу. Первой ее задачей было задобрить неаполитанцев, второй — выправить отношения с Австрией на тот случай, если с Наполеоном и его империей вдруг что-то случится. Ну и конечно же нужно было контролировать активность мужа, возомнившего себя единственным правителем Неаполя. Преследуя такие цели, Каролина начала подкупать министров и высокопоставленных чиновников ради получения секретной информации. Она быстро сформировала сеть личных соглядатаев внутри и вокруг королевских покоев, так что неаполитанский двор вскоре приобрел четырехъярусную структуру профессиональных информаторов.

   А начала она с того, что «подмяла» под себя адъютанта мужа Поля де Ля Вогюйона, ставшего в Неаполе генерал-полковником личной гвардии короля Иоахима Первого.

   Молодой генерал все время находился рядом с Мюратом и был прекрасно осведомлен обо всех его делах. С таким любовником Каролина всегда могла знать не только о ходах, сделанных Мюратом, ной о ходах, которые он еще только задумывал сделать.

   Вскоре Мюрат узнал об этой «благосклонности» своей жены. Он срочно вызвал к себе де Ля Вогюйона, и на следующий день тот был с треском изгнан из неаполитанской армии, из дворца и из королевства.

   После этого у Мюрата состоялся разговор с женой, во время которого он то и дело бросал Каролине в лицо имена Жюно, Меттерниха, де Ля Вогюйона. Взбешенный Мюрат, забыв о своем королевском положении, называл Каролину словами, не очень подходящими даже для гасконского трактира, в котором он когда-то родился.

   Терпеть подобное Каролина не считала возможным и резко перешла в контратаку. В не менее образных корсиканских выражениях она напомнила Мюрату о его собственных похождениях в Италии, Польше, Испании, Париже.

   — Волочиться за девками, только на это ты и способен! — кричала разъяренная королева. — А в остальном, Мюрат, ну кто ты есть?!

   — Кто?! Кто?! Скажи! — кричал ей в ответ король. — Покажи свое истинное лицо!

   — Никто!

   — А ну-ка, повтори, что ты сказала?!

   — Вот именно, ты — никто! Жалкий кавалерийский генералишка, каких сотни в армии моего брата!

   — Замолчи, глупая женщина! Как ты смеешь так разговаривать с королем!

   — Ой-ой-ой! Извините, Ваше Величество! Да какой ты король! Ты существуешь только благодаря мне, и стоит мне завтра захотеть, одного слова императора будет достаточно, чтобы лишить тебя трона.

   Подобное выяснение отношений на повышенных тонах продолжалось несколько часов.//__ * * * __//

   Но похождения Каролины не закончились, ив 1810 году ее супруг потерпел еще одно фиаско на семейном фронте.

   После досадного провала любовного приключения сдеЛя Вогюйоном королева грустила недолго и вскоре остановила свое внимание на графе Жане-Поле Доре. Все вокруг звали его «толстяком Дором». Это был старый знакомый Мюрата, который служил военным интендантом еще в Италии и Египте, а также побывал с экспедиционным корпусом генерала Леклерка на острове Сан-Доминго.

   «В Неаполе Дор тоже сделал неплохую карьеру: он был одновременно военным и морским министром. Как говорится, совмещал две должности. Все, кто его знал, считали Дора неплохим человеком. Каролине он тоже очень даже нравился. Во всяком случае, он был верен Наполеону и искренне считал ее более достойной правительницей в королевстве по сравнению с умственно ограниченным и излишне импульсивным Мюратом».

   Конечно же Дор был не столь привлекателен, как тот же де Ля Вогюйон, но зато он отличался удивительно добродушным характером и отлично знал свое дело, что могло сделать его весьма полезным источником информации и советником.

   В свое время Каролина приказала произвести в неаполитанском дворце кое-какие работы по перепланировке. В частности, она велела соорудить потайной коридор из своих апартаментов до большой галереи, в которой находились многочисленные выходы из дворца. Этот коридор был очень узким, чтобы по нему мог пройти только один человек.

   Этим потайным коридором пользовался де Ля Вогюйон, когда ему нужно было незаметно пройти к королеве. Но он был сухощав и гибок. Этим же коридором Каролина предложила пользоваться для интимных встреч с ней и графу Дору.

   О том, чем это все это закончилось, пишет биограф Каролины Жозеф Тюркан: «Она указала ему на этот потайной коридор для того, чтобы он мог в любое время дня и ночи приходить по ее зову, не беспокоя швейцаров и слуг, которые всегда готовы были поточить лясы и высказать неумеренные замечания по поводу своих хозяев. И она дала ему ключ от двери, которая выходила в галерею.

   И вот вечером того же дня у нее возникла необходимость или же просто желание поболтать с месье Дором. Она послала передать ему это. Но назначенное ею время уже давно прошло, а месье Дора все не было. Обеспокоенная его отсутствием, она решила сама пойти поискать его, взяла фонарь и вошла в потайной коридор. И вскоре нашла объяснение отсутствию месье Дора в своих апартаментах: будучи гораздо толще месье де Ля Вогюйона, для которого этот коридор и строился, военно-морской министр застрял в узком проходе, словно корабль между скалами, не имея возможности двинуться ни взад, ни вперед».

   Сначала Каролина не смогла удержаться от смеха, но быстро поняла, что положение в большей степени трагично, чем комично. Бедняга действительно не мог освободиться самостоятельно, но, не желая навредить королеве, не смел позвать на помощь. Вооружившись ножницами, Каролина разрезала пышную одежду своего «Ромео» и сумела кое-каквытащить его из узкого коридора. Полуголый, исцарапанный, продрогший, он еле дотащился до спальни, но там собрался с силами и сумел проявить себя не только интересным собеседником.

   В 1811 году Антонио Магелла, министр полиции при дворе Мюрата, устроил тайный обыск покоев Каролины и обнаружил ее любовную переписку с графом Дором. Конечно же он показал эти письма Мюрату, «сопроводив это своими комментариями о заговорщиках, мечтающих свергнуть короля и передать власть в Неаполе королеве».

   Мюрат, узнав о двойной неверности своего министра Дора, впал в депрессию и совершенно забросил дела. В очередной раз выяснять отношения с Каролиной у него уже не было никаких сил. А по счетам, как это обычно и бывает, заплатил толстяк Дор. Немного придя в себя, король заставил его подать прошение об отставке, и тому пришлось спешно уехать во Францию.//__ * * * __//

   А потом началась война 1812 года, и Мюрат в очередной раз отбыл в действующую армию. Он получил под свое командование четыре кавалерийских корпуса, то есть весь цвет наполеоновской кавалерии.

   Война началась 24 июня, чтобы бесславно закончиться ровно через шесть месяцев. Как и ранее в Египте, Наполеон, чувствуя, что дело проиграно, бросил остатки своей армии на произвол судьбы и уехал во Францию. К удивлению многих, командовать остатками голодной, замерзшей и окончательно разложившейся армии Наполеон приказал Мюрату. Странное решение, ведь в то время у императора был достаточно широкий выбор гораздо более способных полководцев.

   Как и следовало ожидать, Мюрат, находясь посреди суровой зимы во главе армии, показал свою полную беспомощность. Наполеону же, похоже, это и было нужно. Всем свои неудачам он всегда умел находить объяснение, назначая виновника из числа своих ближайших подчиненных. На этот раз «козлом отпущения» стал король Неаполитанский, который «проявил себя в роли главнокомандующего хуже, чем это мог сделать «капитан вольтижеров», как признал позже сам Наполеон».

   16января 1813 года обиженный Мюрат самовольно сложил с себя командование и, сославшись на лихорадку, уехал из армии.

   Маршал Бертье крикнул ему вслед:

   — Я вас считал настоящим французом и был уверен, что вы с готовностью пожертвуете своей короной, если интересы Франции потребуют этого!

   Мюрат не мог не слышать этого, но лишь пробормотал себе под нос:

   — Да пошли бы вы все.

   Наполеон публично объявил, что возмущен поведением Мюрата, что у того совершенно нет способностей и что титул короля совсем вскружил ему его пустую голову.

   В довершение ко всему он написал Каролине:

   «Король Неаполитанский, ваш муж, оставил армию 16_го числа. Это храбрый человек на поле боя, но он слабее женщины или последнего монаха, когда поблизости нет противника. У него нет никакой силы духа. Я поручаю вам объяснить ему всю степень недовольства, испытываемого мной к его поведению в подобных условиях».

   В ответ Каролина выдала нечто обтекаемое типа: письмо Вашего Величества так огорчило меня, что я не осмелилась показать его мужу, но я очень прошу простить его, ибо лишь состояние здоровья может быть объяснением его последних поступков.

   Историк Рональд Делдерфилд по поводу поведения Мюрата высказывает следующее мнение: «Нелегко найти оправдание профессиональному солдату, который своим положением был всецело обязан храбрости своих подчиненных, но бросил их на произвол судьбы, как это сделал Мюрат в январе 1813 года».

   Очень справедливо подмечено! Но разве не точно так же всегда поступал и сам Наполеон? Не он ли сам показал пример, как нужно действовать в подобных обстоятельствах?

   Во время отсутствия мужа Каролина была регентом королевства, по сути, его единоличным правителем. Она возглавляла заседания кабинета министров, вела все текущие государственные дела и даже осуществляла командование оставшимися при ней неаполитанскими войсками.

   Находясь в России, Мюрат сильно беспокоился по поводу усиления позиций и авторитета жены, но ничего не мог поделать. По всей видимости, именно это и стало одной из главных причин того, что он самовольно оставил армию и умчался в Неаполь. Был Мюрат действительно болен или только делал вид, но он проделал неблизкий путь до своего милого и теплого королевства за рекордное время, а его вера в Наполеона, похоже, окончательно погибла в снегах между Смоленском и Березиной.

   Историк С. Ю. Нечаев пишет: «Надо сказать, что храбрец из храбрецов Мюрат, о котором говорили, что двадцать человек с ним во главе стоят целого полка, не всегда был таким. Случались у него и моменты, когда страх буквально парализовывал его. Это было как приступы какой-то неизвестной болезни. Потом они проходили, и Мюрат “выздоравливал”, то есть вновь превращался в отчаянного рубаку, не боявшегося никого и ничего.<.>

   Все это говорит о том, что этот человек не имел внутри, как принято говорить, твердого морального стержня, характерного для настоящих героев, и легко впадал в паникерские настроения, особенно в ситуациях, когда важное решение ему нужно было принимать самому».

   Поведение маршала сразу после завершения войны 1812 года в России и в последующие два с половиной года лишь подтверждает справедливость данной характеристики.//__ * * * __// 

   4февраля 1813 года Мюрат прибыл в Неаполь. Народ приветствовал его, но без особого энтузиазма. Во всяком случае, сам Мюрат рассчитывал на гораздо большее. Каролина, уже давно с тревогой смотревшая в будущее, тут же заявила ему, что не видит в том, как разворачиваются события, ничего хорошего. А потом, узнав в подробностях о том, что случилось в заснеженной России, она окончательно поняла, что Империя ее брата находится на грани краха.

   Биограф Каролины Жильбер Мартино утверждает, что «в момент возвращения Иоахима она еще верила в звезду Наполеона».

   Сомнительный тезис. Как потом выяснилось, она уже давно сделала свой выбор в пользу Австрии и вела оживленную переписку с Веной.

   Мюрата же волновала лишь одна проблема — «любой ценой сохранить свой трон».

   Но как было добиться этого, если его окружали одни враги? Если все они и не скрывали своих претензий на его прекрасную страну, на его права, на его свободу, на его честь, на его жену? Надо было срочно что-то предпринять, но что?

   Поразмыслив, Мюрат пришел к выводу, что лучше всего в подобной ситуации — это избрать тактику нейтралитета. В самом деле, англичане — далеко. Пока далеко. Австрия гораздо ближе. Именно она является ближайшим потенциальным противником, если, конечно, не считать английские корабли, которые уже стояли всего в 100 км от Неаполя.

   Позднее, уже на острове Святой Елены Наполеон писал: «Я всегда знал, что у Мюрата дурная голова. Но я думал, что он предан мне. Это Каролина оказалась у основания предательства».

   С этим мнением трудно не согласиться. И несложно догадаться, с кем она вела переговоры. Конечно же со своим дорогим Меттернихом! Теперь он был князем, канцлером, вторым человеком в своей стране, после императора Франца. И ему очень важно было добиться нейтралитета Неаполитанского короля при предстоящем наступлении армии антинаполеоновской коалиции на Эльбе.

   «Когда интересы совпадают, дела идут быстро. Стоило Каролине лишь намекнуть Мюрату об этом, как он сразу же сделал так, чтобы его решение о нейтралитете просочилось в австрийское посольство в Неаполе. Более того, он послал в Вену своего верного человека князя Кариати, чтобы тот встретился с Меттернихом. Конечно, с этим мерзавцем, в свое время посягнувшим на честь его жены, не следовало бы общаться, но тут стоял вопрос о целостности королевства, и это извиняло все. Вскоре, когда переговоры пошли полным ходом, князь Кариати получил пост неаполитанского посла в Вене, не мотаться же туда-сюда по несколько раз в месяц».

   Посол Франции барон Дюран внимательно следил за событиями и слал в Париж все более и более тревожные сообщения. На Мюрата нельзя рассчитывать, он практически готов к сближению с противниками Наполеона.

   При этом у самого Мюрата хватило ума (или наглости) подстраховаться и написать императору:

   «Сир, не позволяйте другим усомниться в вашем доверии ко мне, равно как и в моей преданности вам и Франции. Я знаю и всегда во всеуслышанье заявлял, что мое политическое существование держится лишь мощью империи. Я не хотел бы существовать без подобной поддержки. Соблаговолите же, сир, с вашей стороны, дать мне заверения, что меня никогда не лишат защиты империи. Именно так Ваше Величество может усилить и укрепить доверие неаполитанцев к моему правлению».

   Как всегда, занятый своими многочисленными проблемами, Наполеон не ответил Мюрату и этим, по сути, подтолкнул его в направлении своих противников. Ведь Мюрату срочно необходимо было искать для себя хоть какие-то гарантии.

   Но, вопреки мнению Каролины, одних австрийцев возбужденному до последней крайности Мюрату показалось мало, и через своего специального эмиссара Джузеппе Черкули он вступил в переговоры еще и с англичанами, обещая им в обмен на признание своего права на трон в Неаполе выслать войска против Эжена де Богарне.

   А вот переговоры с британцами, главными врагами Наполеона — это уже было серьезно. И в этом момент Мюрат и сам вдруг понял, что зашел слишком далеко. Но что ему оставалось делать?

   Лорд Уильям Бентинк, главнокомандующий английскими войсками в Сицилии и чрезвычайный посол при неаполитанском дворе, согласился на переговоры, но в ноте от 16 мая 1813 года он выдвинул условие, что Мюрат должен объявить войну Наполеону и двинуть неаполитанские войска на север Италии.

   Но это легко сказать — объявить войну Наполеону. За последние годы многие пытались делать это. И где они все оказались со всеми их армиями и политико-экономическими интересами?

   Тем временем Наполеон, находившийся в Германии, занял Дрезден и одержал победу над союзниками при Бауцене.

   После этого испуганная Австрия вступила с Наполеоном в переговоры, и для Мюрата сложилась патовая ситуация: он вел переговоры с австрийцами, те, в свою очередь, — с Наполеоном. Союзникам было важно, чтобы Австрия осталась на их стороне, и они всеми возможными средствами «давили» на императора Франца. Наполеону была нужна поддержка Мюрата, а англичане требовали, чтобы он объявил Наполеону войну. Это был какой-то кошмар! Что бы Мюрат ни предпринял, все равно кто-то остался бы им недоволен, и это грозило ему потерей главного — его короны.

   По словам историка Десмонда Сьюарда, он «пребывал в агонии нерешительности».

   Да и о какой решительности могла идти речь, если Мюрат, в отличие от той же Каролины, своими глазами и не раз видел, как Наполеон громит своих врагов и чего могла добиться его колоссальная энергия.

   Каролина тоже испугалась и обратилась к Наполеону с просьбой проявить чуть больше расположенности к ее мужу. Наполеон ответил ей, что недоволен тем, что Мюрат никак не приезжает сам и не присылает ему обещанные подкрепления.

   В результате 2 августа 1813 года Мюрат, вновь оставив регентство Каролине, выехал из Неаполя в Дрезден. «Мюрат сделал это либо по велению сердца, либо по привычке бытьтам, где били барабаны, либо из страха, либо — и это весьма вероятно — чтобы избавиться от давления своей жены».

   Он приехал к Наполеону и принял участие в сражениях под Дрезденом и Лейпцигом, введя «в гущу кровавой схватки французские эскадроны».

   Как пишет в своих «Мемуарах» камердинер Наполеона Констан, в битве при Дрездене «маршал Мюрат проявил чудеса доблести».

   А 23 октября 1813 года он попрощался с Наполеоном в Эрфурте, сказав, что будет более полезен в Италии, что он приведет неаполитанскую армию на помощь вице-королю Италии Эжену де Богарне.

   Когда маршал Макдональд незадолго до отъезда Мюрата попросил его помочь выбрать оборонительную позицию, тот сказал:

   — Выберите ту, что послабее.

   Это отражало состояние мыслей Мюрата.

   Прощаясь, Наполеон обнял Мюрата. Они были родственниками, товарищами по оружию. Но, как потом окажется, это было в прошлом. Лихие атаки под Дрезденом и Лейпцигом стали последними явлениями Мюрата в качестве начальника кавалерии Наполеона. А впереди были месяцы одних колебаний и интриг.

   По словам личного секретаря Наполеона Меневаля, в Эрфурте «король Неаполя попрощался с императором. Сцена прощания для обеих сторон прошла весьма эмоционально, так как каждый чувствовал, что это была их последняя встреча».

   Историк же Рональд Делдерфилд констатирует: «Слепота Наполеона по отношению к своим родственникам доходила до необъяснимой тупости».//__ * * * __// 

   В отсутствие Мюрата Каролина вовсю вела переговоры с австрийцами. По сути, она уже давно вступила в ряды врагов Наполеона, склоняя к измене и своего во многом наивного супруга.

   В результате 21 ноября 1813 года Мюрат по ее настоянию повел свои войска на север, так до конца и не решив, поддержать Эжена де Богарне или напасть на него. А тем временем австрийцы начали наступление через Тироль и отбросили французов к реке Адидже.

   В 1814 году дела на фронтах стали развиваться еще хуже. Для Наполеона, конечно.

   Мюрат, боясь сделать неправильный выбор, опасался всех и вся. Каролина тоже боялась, но она боялась конкретно — того, что Англия сорвет переговоры ее мужа с австрийцами, на которых она уже давно сделала свою главную ставку. В итоге ее старания оказались вознаграждены, и едва союзники в начале 1814 года вступили на территорию Франции, Англия одобрила союз между Неаполем и Веной. Для Каролины это был триумф, последовавший за месяцами упорных и до мелочей продуманных интриг.

   Мюрат же боялся, что Наполеон победит и потребует от него отчета.

   Когда до него дошла весть о серии побед Наполеона во Франции, он тут же предложил Эжену де Богарне совместно выступить против австрийцев, а потом поделить между собой Италию.

   В результате он отвел свои войска, оставив австрийцев в полном замешательстве. Наполеон приказал Эжену переманить «этого редкостного предателя» на свою сторону.

   Вот, кстати, в отношении Мюрата и прозвучало слово «предатель». В связи с этим историк В. Н. Шиканов констатирует: «Поведение Мюрата наиболее точно характеризуется словом “предательство”. Это определение однозначно. Тут уж не до эфемизмов. Но пройдет этот путь до конца».

   А пока же император Франц заверил Мюрата в том, что если тот останется с Австрией, то его права на корону признают Пруссия и Россия. И Мюрат тут же развернулся и пошел против Эжена де Богарне.

   В «Мемуарах» секретаря Наполеона Меневаля читаем: «Мне известно, что король Неаполя пережил в душе страшную трагедию, прежде чем принять такое роковое решение. Он льстил себя надеждой, что, решившись на такую крайнюю меру, сможет найти в будущем способ, чтобы вновь поступить на службу к императору. Он даже и представить себе немог, что этот поступок очень скоро приведет его к потере трона и собственной жизни».

   В марте 1814 года в Тоскане высадился английский десант, в составе которого были сицилийские части под бурбоновским флагом. Мюрат пришел в бешенство и тут же возобновил переговоры с пасынком Наполеона.

   Как видим, Мюрат в панике метался между двух огней.

   В начале апреля 1814 года союзники победоносно вошли в Париж, Наполеон отрекся от престола и был сослан на остров Эльба. Его славная двадцатилетняя эпопея, начавшаяся в декабре 1793 года в Тулоне, закончилась. Показакончилась.

   Единственными из клана Бонапартов, кто после этого продолжил удерживать власть, оказались Каролина и ее муж Мюрат.

   Но роль предателей имеет и недостатки. Никто не доверял им, включая и их австрийских друзей. Что касается сторонников Наполеона, то те просто ненавидели Мюратов.

   Между тем их положение в Неаполе оставалось неопределенным.

   А 2 марта 1815 года Наполеон вдруг высадился во Франции и двинулся на Париж. Узнав об этом, Мюрат 14 марта написал императору письмо следующего содержания:

   «С невыразимой радостью узнал я об отплытии Вашего Величества к берегам Империи.<.>Мне хотелось бы получить некоторые инструкции относительно сочетания моих передвижений в Италии с вашими во Франции».

   Более того, в этом письме Мюрат сообщал императору, что собирается к концу месяца выйти к реке По. Он утверждал, что сможет доказать, как он всегда был предан Наполеону, что сделает все возможное и невозможное, чтобы оправдаться в глазах всей Европы, заслужив справедливое мнение о себе.

   Бедный Мюрат! От него этого никто не требовал!

   Ему нужно было лишь спокойно сидеть и ждать указаний, но пылкий гасконец ничего не умел делать спокойно. После высадки Наполеона во Франции им вдруг овладела идея объединения всей Италии под знаменами императора. В итоге, не дождавшись никаких инструкций, уже 18 марта он объявил Австрии войну.

   Сделал он это, несмотря на решительные протесты Каролины, которая открыто заявила мужу, что тот сошел с ума. Выйдя из себя, она в гневе закричала:

   — Разве недостаточно для простого крестьянина занимать самый прекрасный из тронов Италии? Так нет, ему вздумалось завладеть всем полуостровом!

   Узнав об инициативах Мюрата, Наполеон тоже был взбешен. Объявил войну Австрии! Идиот! Что же он наделал!

   Теперь надежды Наполеона убедить всех, что его возвращение с Эльбы есть личное дело Франции и одной только Франции и что это не коснется общего мира, установившегося в Европе, были разбиты. Нет, определенно, Мюрат — законченный идиот!

   А «законченный идиот» в это время, будучи искренне уверен, что этим он помогает своему императору, собрал около 40 000 солдат и двинул их в наступление.

   Наполеон вызвал к себе генерал-полковника кирасир Огюста Белльяра.

   — Меня очень беспокоит, что Мюрат начал боевые действия первым. Я не хочу войны.

   — Боюсь, сир, — ответил Белльяр, — что теперь избежать ее будет затруднительно.

   Таких слов, как «затруднительно», для Наполеона не существовало, и он приказал

   Белльяру срочно мчаться в Италию, дабы остановить обезумевшего в своих инициативах Мюрата.

   В Неаполе в это время Каролина продолжала убеждать своего мужа прекратить пороть горячку.

   — Как ты не понимаешь, — увещевала она, — что после того, как Наполеон оказался на свободе, наш с тобой трон находится под угрозой. Особенно если ты не утихомиришься, как, собственно, сам Наполеон тебе и рекомендовал, и не займешь позицию нейтралитета!

   — Поговорим о чем-нибудь другом, дорогая! — только и отвечал ей Мюрат, не отрываясь от разложенных перед ним карт Италии с нарисованными на них красными и синими стрелками. Так всегда делал император, когда разрабатывал свои гениальные операции.

   По словам одного военного историка, стратегические таланты Мюрата напоминали «возбужденного барабанщика». Ну что у него была за армия? Солдаты Мюрата в основном были зелеными новобранцами, опытных офицеров практически не было. Ну, собрал он их сорок тысяч, а дальше-то что? Недаром же бытовало мнение, что «в целой Европе нет солдат хуже неаполитанцев».

   Но если в голову упрямого гасконца приходила какая-то мысль, выбить ее оттуда не представлялось никакой возможности. Не встретив почти никакого сопротивления, он занял Рим и расположил свою головную квартиру в Анконе. Затем он зачем-то разделил свою и без того не самую мощную армию на две части: одна осталась в Вечном городе, адругая во главе с самим королем двинулась на север.

   30марта Мюрат с этой частью своей армии уже был в Римини, небольшом городке на побережье Адриатического моря.

   Достигнув высшей степени экзальтации, он говорил Жерому Бонапарту, приехавшему из Триеста:

   — Мне плевать на то, что делает император! Я не знаю, вошел он в Париж или нет. В любом случае, Италия поднимается, она даст мне армию в сто пятьдесят тысяч человек, с которой мне никто не будет страшен.

   Повернув на северо-запад, 1 апреля 1815 года Мюрат занял Болонью, а 4 апреля — Модену. Беспрепятственное продвижение буквально опьянило маршала: его войска уже практически вышли к берегам реки По.

   На самом деле все обстояло не так блестяще, как казалось Мюрату. Оправившись от первоначального изумления, австрийцы собрались с силами и перешли в контратаку в направлении Болоньи, угрожая обойти неаполитанцев с тыла. Прикрывать фронт протяженностью почти в 50 кмс теми силами, которыми располагал Мюрат, было просто нереально. Кроме того, «первый же контрудар австрийцев превратил армию Мюрата в толпу дезертиров».

   Если говорить в двух словах, то происходило следующее: на Болонью двинулся авангард австрийской армии под командованием генерала Адама фон Нойпперга (11 000 человек), войска же фельдмаршала Винцента Бианки (12 000 человек) пошли на Флоренцию. Оказавшись перед угрозой окружения, Мюрат начал отступать. Он наивно предложил австрийцам перемирие; ему дали понять, что ни о каком перемирии не может быть и речи.//__ * * * __//

   Каролина в это время делала все возможное, чтобы поднять боевой дух неаполитанцев.

   Мюрат же тем временем ускорил отступление и вскоре занял позицию у Толентино, сочтя ее наиболее удачной для обороны. В этом месте узкое дефиле между Апеннинами и морем пересекает река Потенца. Он хотел, как это обычно делал Наполеон, разделить австрийские армии и разбить их поодиночке. Но он не был Наполеоном, и у него ничего не получилось.

   После разгрома его армия в панике побежала, а генерал д’ Акино начал умолять Мюрата отречься.

   18мая 1815 года Мюрат с эскортом из четырех польских улан прискакал в Неаполь. Там он провел последнюю ночь с Каролиной.

   — Мадам, не удивляйтесь, что видите меня живым, я сделал все возможное, чтобы быть убитым.

   Больше они друг друга не увидят. На следующий день Мюрат бежал с зашитыми под подкладку бриллиантами, а Каролина осталась ждать прихода союзников.

   22мая австрийский генерал Нойпперг въехал в Неаполь и бесцеремонно заявил Каролине, что ее решено в качестве пленницы интернировать в Триест.

   В результате Каролина покинула Неаполь 25 мая 1815 года, а Нойпперг доложил в Вену, что в заложницы взята королева, «которая для своей страны в большей степени король, чем ее идиот-супруг».//__ * * * __//

   Мюрат принял смерть так же экстравагантно, как и жил. Он бежал из Неаполя, переодевшись матросом, на корабле «Санта Катерина» и 25 мая 1815 года добрался до Франции. Однако Наполеон отказался принять его услуги и сам не пошел к нему на помощь.

   После поражения Наполеона при Ватерлоо Мюрат скрывался в окрестностях Тулона. За его голову была назначена награда в 24 000 франков. По всей территории Франции начался «белый террор».

   Мюрат нашел себе убежище на Корсике, но потом вдруг решил, что ему срочно нужно быть в Неаполе.

   — Неаполь! Неаполь! Мне нужно в Неаполь! — кричал он. — Там у меня много сторонников в народе и в армии!

   Как пишет историк В. Н. Шиканов, Мюрату в голову пришла «сумасбродная идея устроить собственное возвращение с острова Эльба».

   «К сожалению, он не только неправильно выбрал момент, но и неверно оценил два фактора: характер неаполитанцев и свою собственную популярность».

   В самом деле, наивно было полагать, что его бывшие подданные с нетерпением ждут его возвращения. К тому же буря разметала его лодки, и он остался один с 26 офицерами исолдатами. С такой «мощной армией» Мюрат безрассудно высадился в порту Пиццо в Калабрии. Но прямо на берегу группа крестьян захватила его и отволокла в полицию.

   Его судил трибунал, возглавляемый штабным адъютантом Фазуло, некогда служившим у Мюрата, и «вердикт был заранее предрешен».

   Находясь за решеткой, Мюрат написал последнее письмо жене:

   «Любезная моя Каролина,

   настал мой последний час, через несколько мгновений жизнь моя оборвется, а у тебя не станет супруга. Никогда не забывай: на моей жизни нет ни малейшего пятна несправедливости. Прощайте дети мои, Ашилль, Летиция, Люсьен и Луиза. Предстаньте перед миром достойными меня. Я оставляю вас без королевства и без состояния, среди моих многочисленных врагов; так держитесь же все время вместе, покажите свое превосходство над постигшей вас судьбой, думайте о том, кто вы есть и кем вы были, и Господь благословит вас. Не проклинайте память обо мне. Я свидетельствую, что самым большим несчастьем последних минут моей жизни стало умереть вдали от моих детей».

   13октября 1815 года Мюрат был расстрелян.

   Он «оставался гасконцем вплоть до самого последнего момента».

   Это значит, что он погиб «картинно храбро. Вся его жизнь была большой позой, и он принимал позы до последнего момента. Когда ему предложили завязать глаза, он отказался от повязки в лучших традициях поведения героя перед расстрелом. Потом попросил: “Пощадите лицо, цельтесь в сердце!” Это была последняя вспышка огня, у которого он грелся уже сорок восемь лет».//__ * * * __//

   Каролина с детьми обосновалась в Триесте, куда она прибыла 6 июня 1815 года, то есть за две недели до катастрофы при Ватерлоо.

   Оттуда она писала в Австрию князю Меттерниху. Там она узнала о том, что стала вдовой. Конечно же она пролила несколько слезинок, но потом быстро утешилась в обществе генерала Макдональда, бывшего адъютанта Мюрата, военного министра при регентстве Каролины.

   Историк Десмонд Сьюард по этому поводу пишет: «Каролина была неспособна жить без мужчины, которым она могла бы помыкать, и поэтому сочеталась тайным браком с военным, шотландцем по происхождению, состоявшим прежде на неаполитанской службе, генералом Франческо Макдональдом. Наполеон был шокирован, и тем не менее можно смело утверждать, что это замужество сделало Каролину гораздо счастливее, чем раньше».

   Вроде бы они вступили в брак в 1817 году, и Франческо Макдональд стал одновременно ее секретарем, камергером, агентом и любовником.

   Точно известно, что Каролина оставалась в Триесте всего пару месяцев, а затем она переехала в Вену, где получила титул герцогини де Липона. Это название произошло от простой перестановки слогов в слове «Неаполь» (Na_po_li — Li_po_na).

   Биограф Каролины Жильбер Мартино, говоря о ее состоянии в тот момент, констатирует: «Она была в изгнании, вдова в тридцать семь лет, еще красивая, еще кокетливая, еще не потерявшая желания нравиться».

   Но она словно жила в клетке, и это была «грустная клетка для женщины еще молодой и красивой и с большими детьми, которую бесило бездействие».

   Каролине строго-настрого было запрещено ступать на французскую или итальянскую землю. Лишь через два года после смерти Наполеона, в 1823 году, благодаря усилиям своего бывшего любовника князя Меттерниха, Каролина получила разрешение переехать в Триест.

   Генерал Макдональд скончался в 1838 году. Каролина в это время была, по словам Десмонда Сьюарда, «толстая, далеко не первой молодости вдовушка».

   Она умерла во Флоренции 18 мая 1839 года от рака желудка, и в тот момент ей было 57 лет.//__ * * * __//

   Старший из детей Каролины и Мюрата — Ашилль-Шарль-Наполеон — жил в Триесте до 1822 года, а затем перебрался в США, где остановился у своего дяди Жозефа Бонапарта. В 1826году он женился на американке Кэтрин Уиллис, внучатой племяннице Джорджа Вашингтона. Умер Ашилль-Шарль-Наполеон Мюрат во Флориде в 1847 году, потомства у него не было.

   Мария-Летиция-Жозефина, их старшая дочь, в 1823 году вышла замуж за Гвидо-Таддео Пеполи, графа ди Кастильоне. Умерла она в Болонье в 1859 году.

   Ее брат Люсьен-Наполеон-Шарль также хотел уехать в Америку в 1824 году, но его корабль потерпел крушение, и он временно очутился в испанской тюрьме. Добравшись_ таки до США, в 1831 году он женился на американке Джорджин Фрезер, дочери богатого плантатора из Южной Каролины. Очень быстро он промотал все состояние семейства Фрезеров и в 1839 году вернулся во Францию, где начал заниматься политикой, был министром и сенатором. Умер в Париже в 1878 году, оставив после себя пятерых детей.

   Младшая дочь Каролины и Мюрата — Луиза-Жюли-Каролина — в 1825 году вышла замуж за итальянского графа Джулио Распони. Умерла в Равенне в 1889 году.

   В 1853 году император Наполеон III пожаловал всем детям Мюрата титулы принцев и принцесс. В настоящее время потомки маршала живут во Франции, в США, Италии, Англии, Германии, Польше и других странах.

   Глава 10. Раевские, Давыдовы и… марбургский брак Михаила Васильевича Ломоносова

   Генерал-лейтенант Николай Николаевич Раевский в 1812 году командовал 7_м корпусом во 2 й Западной армии князя Багратиона.

   К этому времени он был женат уже около восемнадцати лет: в 1794 году он заключил брак с Софьей Алексеевной Константиновой, родившейся в 1769 году и бывшей на два года старше его.//__ * * * __// 

   Ее родителями были библиотекарь императрицы Екатерины II Алексей Алексеевич Константинов и Елена Михайловна Ломоносова, дочь знаменитого русского ученого Михаила Васильевича Ломоносова.

   Отец Софьи — Алексей Алексеевич Константинов — родился в Брянске, в семье протопопа, грека по национальности. Окончив университет, он преподавал и занимался переводами сочинений немецких просветителей, а в 1762 году взошедшая на престол Екатерина II назначила его своим личным библиотекарем. В результате он оставался в этой должности до 1773 года, выйдя в отставку в чине коллежского советника, что соответствовало армейскому полковнику.

   Мать Софьи, как мы уже сказали, была дочерью М. В. Ломоносова и уроженки немецкого города Марбурга Елизаветы-Христины Цильх.

   Михаил Васильевич, сын простого крестьянина-помора, родившийся в селе Мишанинское Архангельской губернии, придя пешком в Москву, был зачислен в Славяно-греко-латинскую академию, а потом вызван в Санкт-Петербург для учения при Академии наук. Оттуда его, как лучшего ученика, направили на обучение в Марбург, в старейший протестантский университетский центр не только земли Гессен, но и всей Германии. Там, с ноября 1736 года, он жил в доме Екатерины-Елизаветы Цильх (урожденной Зергель), вдовы марбургского пивовара, члена городской думы и церковного старосты F енриха Цильха.

   Через два с небольшим года, в феврале 1739 года, Ломоносов женился на дочери хозяйки дома Елизавете-Христине Цильх, а в ноябре того же года у них родилась дочь, получившая при крещении имя Екатерина-Елизавета. Этот брак Михаил Васильевич долгое время скрывал, и венчание состоялось только в мае 1740 года в церкви реформатской общины Марбурга.

   Вскоре, оказавшись почти без средств, Ломоносов навсегда покинул Германию и с большим трудом к июлю 1741 года добрался до Санкт-Петербурга.

   В декабре того же года у Елизаветы-Христины родился второй ребенок, который, правда, через месяц умер. После этого несчастная женщина, не имея никаких вестей от мужа, стала разыскивать его через русского посланника в Гааге, который потом переслал ее письмо графу Бестужеву-Рюмину. В результате, получив сто рублей на переезд, Елизавета-Христина (предположительно в первой половине 1743 года) приехала в Санкт-Петербург вместе с маленькой дочерью и своим братом Йоганном Цильхом.

   Там она нашла мужа, и, по всей видимости, у них состоялось повторное венчание уже в православной церкви, которая потребовала, чтобы Елизавета-Христина стала Елизаветой Андреевной, а все их дети воспитывались в православии.

   К несчастью, первая дочь М. В. Ломоносова умерла в 1743 году, а 21 февраля 1749 года родилась дочь Елена[22].

   Она-то и стала матерью Софьи Алексеевны Константиновой.

   В 1751 году М. В. Ломоносову «за его отличное в науках искусство» был присвоен чин коллежского советника (в армии это эквивалентно чину полковника), дававший право на потомственное дворянство и достаточно высокое годовое жалованье. После этого семейная жизнь Михаила Васильевича стала спокойной и счастливой.

   Следует отметить, что его семейство жило скромно и совсем не интересовалось светскими развлечениями. Сам Ломоносов в 1761 году написал: «По разным наукам у меня столько дела, что отказался от всех компаний; жена и дочь мои привыкли сидеть дома и не желают с комедиантами обхождения. Я пустой болтни и самохвальства не люблю слышать. И по сие время ужились мы в единодушии».

   Михаил Васильевич Ломоносов умер на 54 м году жизни 4 (15) апреля 1765 года. Причиной смерти стала банальная простуда, обострившая его старые болезни. Он был похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге.

   После смерти М. В. Ломоносова его вдове нечем было уплатить долги мужа: великий русский ученый оказался плохим фабрикантом и неважным владельцем поместья. Его мозаичные картины никто не покупал, а доходов с поместья почти не было. В результате семья даже не смогла поставить на его могиле памятник.

   Елизавета Андреевна пережила мужа всего на полтора года. Она скончалась 6 октября 1766 года в Санкт-Петербурге.

   В том же году их дочь Елена Михайловна Ломоносова вышла замуж за Алексея Алексеевича Константинова, сына брянского протопопа и ученика М. В. Ломоносова.//__ * * * __//

   У Алексея Алексеевича Константинова и Елены Михайловны Ломоносовой было четверо детей: сын Алексей (1767–1814) и дочери — Софья (1769–1844), Екатерина (17711846) и Анна (1772–1864).

   По отзывам современников, Елена Михайловна была умна, добра, терпелива и очень красива. К несчастью, страшная болезнь (чахотка) унесла Елену Михайловну, когда ей было всего 23 года. Она умерла в Санкт-Петербурге 21 мая 1772 года. Ее тоже похоронили на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

   Алексей Алексеевич Константинов умер 11 мая 1808 года и был погребен рядом с женой.

   А в 1794 году их дочь Софья Алексеевна Константинова вышла замуж за Николая Николаевича Раевского, род которого принято начинать с Артемия Ивановича Раевского, родившегося в середине XVII века (точная дата его рождения неизвестна).

   С. П. Раевский в своей книге «Пять веков Раевских» пишет: «Артемий Иванович является родоначальником двух нисходящих от него ветвей Раевских. В одной из них — старшей, идущей от Ивана Артемьевича, прямым потомком является Сергей Петрович Раевский.<.>Ко второй ветви, идущей от Семена Артемьевича, относится генерал от кавалерии Николай Николаевич Раевский — герой Отечественной войны 1812 года». Далее автор уточняет: «Оба сына Артемия Ивановича — Иван и Семен — были на военной службе, но отличился более второй сын — Семен, как и его потомки, прославившие русское оружие».

   Известно, например, что Семен Артьемьевич Раевский, дед Николая Николаевича, в 19летнем возрасте участвовал в Полтавской битве.

   Его сын, Николай Семенович Раевский, родившийся в 1741 году, служил в лейб-гвардии Измайловском полку. В 1769 году он обвенчался с Екатериной Николаевной Самойловой, племянницей князя F. А. Потемкина-Таврического, и вскоре у них родился первенец Александр. В 1770 году молодой полковник Азовского пехотного полка отправился на Русско-турецкую войну. Там, при взятии Журжи, он был ранен и в апреле 1771 года скончался в Яссах, в возрасте 35 лет, так и не успев повидать младшего сына, которому была предначертана такая блистательная судьба.//__ * * * __//

   Старший брат нашего героя, Александр Николаевич Раевский, родившийся в 1769 году, стал военным и был убит 24 декабря 1790 года при штурме Измаила.

   Николай Николаевич Раевский появился на свет 14 (25) сентября 1771 года в Санкт_ Петербурге. Гибель мужа очень тяжело отразилась на состоянии Екатерины Николаевны (урожденной Самойловой), что, в свою очередь, сказалось и на здоровье ребенка: маленький Николушка оказался весьма болезненным мальчиком.

   Некоторое время спустя Екатерина Николаевна вышла замуж за генерала Льва Денисовича Давыдова. От этого брака у нее было еще трое сыновей и дочь.//__ * * * __//

   Как мы уже отмечали, генерал-майор Лев Денисович Давыдов был братом Василия Денисовича Давыдова, а тот, в свою очередь, был отцом поэта-партизана Дениса Давыдова. Таким образом, Н. Н. Раевский и Д. В. Давыдов были родственниками.

   По линии Давыдовых мы имеем немало героев войны 1812 года. Например, будущий декабрист Василий Львович Давыдов, адъютант князя Багратиона, был дважды ранен, за участие в Бородинском сражении был награжден орденом Святого Владимира 4_й степени с бантом, а за сражение под Малоярославцем — Золотой шпагой с надписью «За храбрость».Он вышел в отставку в 1822 году в чине полковника.

   Его брат Петр Львович Давыдов в 1812 году был простым пехотным майором и удостоился ордена Святого Георгия 4_й степени за отличие в сражении при Мире. После войны он вернулся к придворной службе и достиг чина тайного советника, соответствовавшего армейскому чину генерал-лейтенанта. Он был похоронен в Донском монастыре в Москве, и на его памятнике сделали надпись: «Служил Отечеству в достопамятную войну 1812 года».

   Их брат Александр Львович Давыдов в 1812 году сражался при Тарутино, Малоярославце, Вязьме и под Красным. В кампанию 1813 года он командовал кавалерийским полком, был ранен под Дрезденом и Кульмом, а в июне 1815 года уволен со службы «за полученными ранами» с чином генерал-майора. Он был награжден многими боевыми орденами, а также крестом за Кульм и Золотым оружием «За храбрость».

   Генерал Н. Н. Раевский, о котором пойдет речь в этой главе, был их единоутробным братом, а поэт-партизан Денис Давыдов и еще один знаменитый герой 1812 года генерал А. П. Ермолов — их двоюродными братьями.

   Еще один двоюродный брат, Евграф Владимирович Давыдов, сын Владимира Денисовича Давыдова, в 1812 году командовал лейб-гвардии Гусарским полком, был тяжело ранен в сражении при Островно, а в 1813 году был произведен в генерал-майоры.//__ * * * __//

   Николай Николаевич Раевский рос преимущественно в семье деда по материнской линии Николая Борисовича Самойлова, где он получил образование во французском духе (отметим, что французским и русским языками он после этого владел одинаково хорошо). При этом настоящим другом мальчика, фактически заменившим ему отца, стал брат матери граф Александр Николаевич Самойлов[23],генерал-прокурор Сената, тот самый, кстати, что был отцом Николая Александровича Самойлова, о котором говорилось в главе о жене князя Багратиона.//__ * * * __//

   В 1794 году Николай Николаевич Раевский (в то время уже полковник) получил отпуск для женитьбы и поехал в Санкт-Петербург, где его ожидала невеста — Софья Алексеевна Константинова. После свадьбы он вместе с женой направляется на Кавказ, став командиром Нижегородского драгунского полка, славные боевые традиции которого отмечал еще А. В. Суворов. Полк стоял в крепости Георгиевск. Здесь в ноябре 1795 года родился его первый сын Александр.

   В марте 1796 года «относительно спокойная жизнь в Георгиевске прервалась походом на Персию.<.>Нижегородский драгунский полк был присоединен к корпусу генерала Валерьяна Зубова, который двинулся по древней дороге через Дербент на Баку».

   В мае, после десяти дней осады, Дербент был взят, и там, в Дербенте, у молодой жены Раевского родилась дочь Екатерина. Она потом станет женой еще одного героя войны 1812 года Михаила Федоровича Орлова (в 1813 году он будет произведен в полковники, а 1814 году — в генерал-майоры, потом станет видным деятелем декабристского движения).

   У С. П. Раевского читаем: «По рассказу в книге баронессы Л. С. Врангель, роды проходили в тяжелых походных условиях. При молодой матери акушером был невольно полковник фон дер Пален. Роды осложнились болезнью Софьи Алексеевны, которая должна была покинуть своего мужа, продвигавшегося до Баку уже без сопровождавшей его жены. “После осады Дербента, — пишет баронесса Врангель, — Каспийское побережье Кавказа от устья Терека до Куры было покорено, но дальнейшее продвижение русских было остановлено кончиной императрицы Екатерины II и восшествием на престол императора Павла I”. Он приказал остановить дальнейшее продвижение русских войск и вернуться всем в Россию».

   После этого Зубов и Раевский вдруг были отстранены от своих должностей. Сделано это было без указания какой-либо причины, и Николай Николаевич вынужден был уехать в свое имение Болтышка Киевской губернии, где к тому времени уже находилась Софья Алексеевна с двумя детьми.

   В результате практически все время правления Павла I отставной полковник Н. Н. Раевский жил в провинции, читая военную литературу и разбирая ход прошлых военных кампаний. Только в 1801 году, с воцарением Александра I, он получил возможность вернуться в армию.

   Новый император возвел его в чин генерал-майора. Однако через полгода Николай Николаевич снова оставил службу — на этот раз по собственному желанию. Объяснение этому находим в книге С. П. Раевского: «В это время умер его отчим Давыдов, и мать Николая Николаевича умоляет его выйти в отставку и заняться приведением в порядок своих имений, где насчитывалось в то время свыше десяти тысяч душ. Из них две с половиной тысячи в селе Болтышка и других деревнях мать передает во владение сыну. Волей или неволей сын должен был уступить матери».//__ * * * __//

   В 1801 году Софья Алексеевна родила еще одного сына, которого назвали Николаем (в дальнейшем, чтобы не путать двух Николаев Николаевичей, мы будем Н. Н. Раевского-сынаназывать Николаем Раевским-младшим).

   Этот ребенок появился на свет в Москве и получил очень хорошее домашнее воспитание под надзором матери.

   А потом у Николая Николаевича и Софьи Алексеевны родились еще четыре дочери[24].К несчастью, дочь Софья умерла в младенчестве. Елена родилась в 1803 году, Мария — в 1805 году, а еще одна Софья — в 1806 году.

   Наиболее известной из них стала Мария Раевская, в 19 лет вышедшая замуж за героя войны 1812 года полковника Сергея Григорьевича Волконского. Этот человек был на 17 лет старше нее. В 1813 году он был пожалован в генерал-майоры, а потом стал единственным генералом действительной службы, принявшим непосредственное участие в движении декабристов. За это он был сослан на каторгу в Читу, а Мария Николаевна, несмотря на сопротивление родных (они долго скрывали от Марии судьбу С. Г. Волконского), последовала за ним, оставив только что родившегося сына у сестры мужа.

   Чтобы добиться права быть с мужем, ей пришлось обратиться лично к императору. После выдачи такого разрешения Николай I в своем послании озабоченно спросил, уверенали она, что вернется из Сибири. Ее ответ на это был следующим: «А яи не желаю возвращаться, разве лишь с Сергеем, но, Бога ради, не говорите этого моему отцу».

   Лишь много позже ей припомнились эти слова, и она «поняла смысл отеческих предостережений, заключавшихся в письме Его Величества».

   Тридцать лет провела М. Н. Волконская в «хладной пустыне» Сибири. Она умерла в 1863 году от болезни сердца. Ей суждено было пережить смерть сына, оставленного у родственников (он умер в 1828 году), смерть отца (в 1829 году), разрыв с братьями и матерью, а также смерть дочери, рожденной уже в Сибири.

   Говорят, М. Н. Волконская была отличной пианисткой и обладала прекрасным голосом. А еще говорят, что в нее был влюблен А. С. Пушкин. Считается даже, что образ черкешенки в «Кавказском пленнике» списан именно с нее.//__ * * * __//

   Но вернемся к Н. Н. Раевскому-старшему. В 1807 году, когда начались войны с Наполеоном, он подал прошение о зачислении в действующую армию. В результате он был назначенкомандиром егерской бригады и принял участие в сражениях при Гуттштадте и при Гейльсберге. В последнем он получил ранение пулей в колено, но остался в строю. Потом были сражение под Фридландом, войны со Швецией и с Турцией. За отличия в боях со шведами он был произведен в генерал-лейтенанты и зачислен в свиту Его Величества.

   «Все последующие подвиги генерала Раевского, где основное место занимает Отечественная война 1812 года, увековечены в военной истории России».

   Особое место в этой истории занимает бой у деревни Салтановка (в 11 км от Могилева), где корпус Раевского в течение десяти часов сражался с пятью дивизиями корпуса маршала Даву.

   В самый решающий момент боя генерал Раевский был ранен картечью в грудь. Считается, что, «когда в этой тяжкой битве среди солдат на один миг под градом пуль произошло смятение, Раевский. схватил за руки своих двух сыновей, и они втроем бросились вперед». Этот подвиг Раевского якобы вдохновил его людей, и в штыковой атаке противник был отброшен.

   Эта история про Раевского-старшего, 17_летнего Александра и 11_летнего Николая Раевского-младшего потом кочевала из одной книги в другую. На самом деле давно доказано, что ничего подобного не было. Да и сам Раевский-старший позднее говорил, что сыновья были с ним в тот день, но в атаку не ходили. Вот его доподлинные слова, написанные в 1817 году в ответ на вопрос Константина Батюшкова, своего бывшего адъютанта: «Со мною были адъютанты и ординарцы. По левую сторону всех перебило и переранило, на мне остановилась картечь. Но детей моих не было в ту минуту. Младший сын собирал ягоды в лесу (он был тогда сущий ребенок), и шальная пуля ему прострелила панталоны; вот и все тут, весь анекдот сочинен.<.>Граверы, журналисты, нувеллисты воспользовались удобным случаем, и я пожалован римлянином».

   Эта пропагандистская «утка» была сочинена в Санкт-Петербурге. Да, Раевский-старший повернул отступающих солдат и повел их за собой, но все остальное было лишь красивой легендой. Хотя это с какой стороны посмотреть: «вести в бой 11_летнего мальчика — это чистой воды преступление».

   Как бы то ни было, генерал Раевский по праву стал одним из самых известных героев войны 1812 года. А потом он был тяжело ранен под Лейпцигом, но остался в седле и командовал корпусом до конца сражения. За этот подвиг он был произведен в генералы от кавалерии.//__ * * * __//

   Николай Николаевич и Софья Алексеевна любили друг друга и, несмотря на случавшиеся размолвки, оставались верными супругами до конца жизни. Неудивительно, что Николай Николаевич Раевский так представлял себе окончание войны: «Вы приедете ко мне с нашими дорогими детьми, я выеду вам навстречу и буду докучать вам описанием своих подвигов, как это обычно делают старые воины».

   И вот войны закончились, и генерал Раевский в 1824 году вышел в отставку. А 16 (28) сентября 1829 года он скончался в своем имении Болтышка Чигиринского уезда Киевской губернии.

   В некрологе, посвященном ему, было сказано: «Николай Николаевич Раевский соединял в себе способности государственного мужа, таланты полководца и все добродетели частного человека.<.>Верный друг, нежный отец, истинный сын Отечества и Православной нашей церкви, он сохранил до последнего своего дыхания отличительную черту своего сердца — способность любить, и умирающею рукою успел еще благословить неутешное свое семейство. Он скончался на 59_м году своей жизни, не оставив на сем свете ни одного человека, который бы имел право восстать против его памяти».//__ * * * __//

   Князь И. М. Долгорукий, хорошо знавший уже в немолодые годы Софью Алексеевну Раевскую, дает о ней такой отзыв: «Она дама весьма вежливая, приятной беседы и самого превосходного воспитания; обращение ее уловляет каждого. разговор ее так занимателен, что ни на какую красавицу большого света ее не променяешь; одна из тех любезных женщин, с которой час свидания, может почесться приобретением; она обогащает полезными сведениями ум жизни светской, проста в обращении, со всеми ласкова в обхождении. разговор ее кроток, занимателен, приветствия отборны. слушает охотно чужой разговор, не стараясь одна болтать без умолку; природа отказала ей в пригожести, но взамен обогатила такими дарованиями, при которых забывается наружный вид лица».

   Хорошо знал ее и А. С. Пушкин. В свое время дружная семья Раевских как своего приняла молодого поэта: в окрестностях Гурзуфа они много купались в море, гуляли, спорили на разные темы. Софья Алексеевна и ее дочери с восхищением рассказывали Пушкину об их матери и бабушке — Елене Михайловне Ломоносовой. Надо сказать, что в семье Раевских глубоко чтили память М. В. Ломоносова и очень гордились этим родством.

   Софья Алексеевна Раевская умерла в 1844 году, пережив мужа на 15 лет.//__ * * * __//

   Николай Николаевич Раевский-младший дожил до 1843 года.

   В 1812–1814 годах, находясь при отце, он был свидетелем многих сражений. В 1819 году он получил чин ротмистра, а в 1821 году его определили адъютантом к генералу И.И. Дибичу. 12 декабря 1823 года Николай Раевский-младший был произведен в полковники, а 1 января 1829 года — в генерал-майоры.

   К сожалению, успешная служба Раевского вызвала завистливое нерасположение к нему генерала И. Ф. Паскевича, и тот, обвинив его перед императором в связях с сосланными на Кавказ декабристами, добился того, что его «убрали» с должности.

   В 1831 году Раевский приехал в Санкт-Петербург и стал добиваться восстановления своих прав. И добившись, блестяще служил на Черноморском побережье, за что император Николай I пожаловал ему чин генерал-лейтенанта и должность начальника всей Черноморской береговой линии.

   В 1841 году он вышел в отставку.

   Женившись за два года до этого на фрейлине Анне Михайловне Бороздиной, дочери генерал-лейтенанта М. М. Бороздина, он перебрался в свои обширные имения и занялся тамсельским хозяйством. Он умер в июле 1843 года, будучи всего 43 лет от роду.

   «Как пишет баронесса Врангель, “если у Александра Николаевича Раевского не было “военной жилки”. то у Николая Николаевича-младшего эта “жилка“ билась полнокровно, наследственно от своего прославленного отца”».

   Это суждение о натуре А. Н. Раевского в известной степени условно. В 1810 году, то есть в 15 лет, он был уже прапорщиком Симбирского гренадерского полка, ав 1817 году получил чин полковника. Он имел много наград, в числе которых орден Святой Анны 2-й степени с алмазами и Золотую шпагу с надписью «За храбрость».

   В отставку он вышел в 1824 году.

   Известно, что Александр Раевский дружил с А. С. Пушкиным. Он познакомился с поэтом на Кавказе, куда Раевский попал для лечения и где служил в Кавказском корпусе. Потом они виделись в Крыму, в Киеве, в Одессе. Позднее повстречались в Москве.

   Гораздо менее известно то, что Александр Раевский, возможно, стал одной из причин трагической гибели Пушкина.

   Дело было так. Однажды по Санкт-Петербургу вдруг разнеслись слухи, что за женой Александра Сергеевича активно ухаживает офицер-кавалергард Жорж-Шарль Дантес. Естественно, слухи эти дошли и до самого Пушкина, и он тут же перестал принимать Дантеса. Вслед за этим поэт получил несколько анонимных записок на французском языке — «все они слово в слово были одинакового содержания, дерзкого, неблагопристойного».

   Автором этих записок Пушкин считал барона Геккерена, приемного отца Дантеса.

   После смерти поэта многие в этом подозревали князя И. С. Гагарина или князя П. В. Долгорукова. Как потом признался князь Гагарин, записки действительно были писаны на его бумаге, но только не им.

   Специально занимавшийся этим вопросом ученый-филолог Л. М. Аринштейн доказывает, что автором роковых анонимных записок на французском языке был Александр Раевский.

   Л. М. Аринштейн пишет: «Если обратиться к самому пасквилю, его стилистике, обратить внимание на некоторые его особенности, то можно прийти к выводу, что следы ведут совсем в другую сторону, и мы не будем скрывать куда: к давнему “злому гению” Пушкина — Александру Раевскому, человеку крайне безнравственному, принадлежавшему к типу людей, обуреваемых комплексом превосходства. Смысл своей жизни Раевский видел в самоутверждении за счет унижения и подчинения себе окружающих. Познакомившись с Пушкиным в 1820 году (Пушкин провел в семье Раевских более трех месяцев) и тесно общаясь с ним в последующие четыре года, Раевский буквально терроризировал Пушкина, стремясь подчинить его своему демоническому влиянию».

   Оказывается, Александр Раевский «соперничал с Пушкиным в любовных делах, вливал в его душу яд скептицизма, всячески утверждая собственное превосходство».

   Блестящая карьера Александра Раевского, ставшего уже в 21 год полковником, «только укрепляла его маниакальную гордыню».

   Кстати, эта самая гордыня сильно подвела Раевского: как пишет Л. М. Аринштейн, «в 1828 году он настолько зарвался, что учинил неприличный уличный скандал супруге генерал-губернатора графине Е. Воронцовой, за что, несмотря на все былые заслуги и чины, император Николай выслал его из Одессы без права проживания в столицах. Лишь шесть лет спустя, в начале 1834 года, он получил дозволение поселиться в Москве, где в ноябре того же года женился — далеко не блестяще».

   В самом деле, Александр Раевский, выйдя в отставку, служил чиновником при губернаторе Новороссии М. С. Воронцове, адъютантом которого он был еще в 1813 году. Тогда-то между ним и губернатором вспыхнул бурный конфликт из-за «безумной страсти» Раевского к графине Елизавете Воронцовой. После этого Раевский был сослан в Полтаву. Лишьв 1834 году он добился права поселиться в Москве.

   И в 1834 году Александр Раевский сочетался браком с Екатериной Петровной Киндяковой, дочерью генерал-майора П. В. Киндякова. «Не блестяще» в этом было то, что Екатерина Киндякова любила совсем другого человека, но мать запретила тому жениться, и тогда она вышла замуж за поверенного своей любви — Александра Раевского. А. И. Тургенев тогда написал в своем дневнике, что Раевский «взялся сватать ее за другого, а сам женился. История самая скандальная и перессорила пол-Москвы».

   Пушкин в то время находился в зените славы и был женат на первой красавице Санкт_ Петербурга. Для самовлюбленного Александра Раевского «это было невыносимо: он не мог внутренне примириться с тем, что человек, которого он считал по всем статьям ниже себя, так превзошел его в жизненных успехах».

   Пасквиль, составленный Александром Раевским, был ужасен. В нем на французском языке от имени некоего Ордена Всех Рогоносцев говорилось об избрании Пушкина в его члены. В XIX веке подобной «шутки» было более чем достаточно для дуэли. Собственно, она и имела место, и на ней Пушкин был убит.

   Но есть ли точные доказательства того, что этот пасквиль написал именно Александр Раевский?

   По словам Л. М. Аринштейна, «с версией об авторстве Раевского согласуются результаты наиболее квалифицированной экспертизы, осуществленной в 1974 году сотрудникамиВНИИ судебных экспертиз».

   Как выяснилось, текст писал не француз, так как во французском тексте имеются ошибки, невозможные для носителя языка. К тому же на сохранившемся на конверте сургучном оттиске печати была обнаружена монограмма «А. Р.», которая по-русски может быть прочитана как начальные буквы имени Александр Раевский.

   По мнению Л. М. Аринштейна, «Раевский не очень-то стремился скрыть свое авторство, а, пожалуй, даже намеренно давал понять Пушкину через ему одному понятную символику, кто направил пасквиль. Столь изощренное издевательство, оставлявшее его в то же время незапятнанным в глазах других, более чем характерно для Раевского».

   Известие о трагической дуэли Пушкина застало Раевского в Крыму, и он очень испугался. В одном из писем ему сообщили некоторые подробности о смерти Пушкина, и в нем говорилось о том самом «злобном и гнусном анонимном письме». Так вот к нему рукой Александра Раевского была сделана приписка: «Du bancal Dolgorouky» (в переводе с французского это означает — «оно написано кривоногим Долгоруким»). А что ему еще оставалось? Человек всегда оправдывается, обвиняя вместо себя своего ближнего.

   Отметим, что последние годы жизни Александра Николаевича Раевского прошли в полном одиночестве за границей. Считается, что это одиночество было следствием его характера. Умер он в Ницце 23 октября (4 ноября) 1868 года в возрасте 73 лет.//__ * * * __//

   Справедливости ради стоит сказать, что характер Александра Раевского находил и иные проявления. В частности, он был связан с декабристами. Когда братья Раевские были арестованы, император Николай I вызвал их к себе и укоризненно сказал:

   — Я знаю, что вы не принадлежите к «Тайному обществу», но, имея родных и знакомых там, вы знали о его существовании и не уведомили правительство. Где же ваша присяга?

   На это Александр гордо ответил:

   — Государь! Честь дороже присяги: нарушив первую, человек не может существовать, тогда как без второй он может обойтись.

   «Насколько верен этот диалог, произошедший между царем и Александром Раевским, мы не знаем, — пишет С. П. Раевский. — Но для того времени такая твердость офицера была характерна, что никак не приложимо ко времени, пришедшему через сто лет».//__ * * * __//

   У Александра Николаевича Раевского была только одна дочь: ее звали Александра, и она была замужем за генералом И. Г. Ностицем. Соответственно, его брат Николай оказался единственным продолжателем этой ветви Раевских. У него было два сына: Николай, родившийся в 1839 году в Керчи, и Михаил, родившийся там же в 1841 году.

   Оба брата учились в Московском университете, а потом, следуя традициям семьи, поступили на военную службу. В результате Николай Николаевич дослужился до чина полковника сербской армии в отряде генерала М. Г. Черняева. Он был убит в бою у села Горни Андровац 20 августа 1876 года. Турецкая пуля попала ему в голову. Солдат Гаврило Видович лишь успел поднести ему флягу для последнего глотка воды. Вечером тело полковника Раевского было перенесено в монастырь Святого Романа и похоронено под тысячелетним дубом. Спустя двадцать дней из России приехала мать, тетка и сестра погибшего и увезли его тело на родину для погребения в семейной усыпальнице в имении Раевских под Киевом. В сербской земле осталось лишь его сердце, а на месте гибели полковника сейчас стоит церковь Святой Троицы.

   Считается, что этот Н. Н. Раевский был прообразом Вронского в «Анне Карениной».

   Судьба Михаила Николаевича Раевского оказалась более счастливой. В 1874 году он стал полковником, а в 1882 году — генерал-майором. За участие в Русско-турецкой войне он был награжден Золотой шпагой с надписью «За храбрость», а также румынскими и сербскими орденами. В 1871 году он женился на княжне Марии Григорьевне Гагариной и имел от нее десять детей. Потомки этой ветви Раевских проживают сейчас за рубежом.

   Глава 11. Маршал Даву: еще один брак, организованный Наполеоном

   Маршал Луи-Николя Даву, герцог Ауэрштедтский и князь Экмюльский, в 1812 году командовал самым мощным 1-м корпусом в армии Наполеона. А его женой к этому времени была Луиза-Эме-Жюли Леклерк.//__ * * * __//

   Эту замечательную женщину, родившуюся 19 июня 1782 года в Понтуазе, он, как и многие другие полководцы Наполеона, нашел себе в знаменитом пансионе мадам Кампан. Впрочем, «нашел» — в данном случае не совсем верный термин. Но об этом позже, а пока скажем, что удачному браку Даву, как это обычно бывает, предшествовал первый, не слишком удачный матримониальный опыт.

   Как известно, «далеко не каждый мужчина вступает в брак, заранее думая о неизбежно предстоящем впереди разводе. Вот и Даву, идя под венец 8 ноября 1791 года с молодой бургундской девицей дворянского происхождения Мари-Николь-Аделаидой де Сегено, тоже, наверное, искренне полагал, что их судьбы отныне связаны навсегда».

   Отметим, что Даву, волевому человеку, которого в армии прозвали «железным», понравилась женщина, которая была почти на два года старше его.

   Даву родился 10 мая 1770 года ив 1791 году был уже подполковником 3-го добровольческого батальона своего родного департамента Йонна. Женился будущий маршал быстро, но после медового месяца снова отправился в армию. «Он увидит Аделаиду лишь через два года. Два года ожидания! Это долго.»

   Но это — смотря для чего. В армии, чтобы стать генералом, два года это очень мало. Но Даву через эти два года уже был дивизионным генералом (в 23 года!), но от этого чинаотказался, считая себя недостойным столь высокой оценки своих, как он думал, скромных заслуг. В результате он продолжил воевать в качестве «простого» бригадного генерала.

   Что же касается супружеских отношений, то они у Даву складывались не так удачно, как дела военные. Их союз с мадемуазель де Сегено оказался кратким и совсем несчастливым. Пока будущий маршал воевал, он не знал о похождениях жены. Однако, когда якобинцы выгнали его (бывшего дворянина) из революционной армии, «безнравственное поведение “гражданки Даву” сделалось настолько явным, что не замечать его было уже просто невозможно. Суровый солдат, распоряжавшийся жизнями многих людей, испытал все терзания банально обманутого мужа».

   Двадцать шесть месяцев «совместной жизни» они не жили, а мучились. И генерал развелся без всякого сожаления. Как принято говорить, «из-за несходства характеров». Произошло это 4 января 1794 года.

   После этого прошло немного времени, и 3 августа 1795 года «совсем пропащая» Мари-Николь-Аделаида неожиданно умерла, «оставив бывшего мужа свободным не только по мнению государства, ной в глазах церкви. Детей у них так и не появилось».

   Несчастной женщине было всего 27 лет.//__ * * * __//

   Так Луи-Николя Даву стал одновременно и разведенным, и вдовцом, и в этом весьма странном (даже для эпохи с упрощенными правилами заключения браков и разводов) семейном положении он встретил 1801 год.

   К этому времени он уже успел повоевать вместе с Наполеоном в Египте и Сирии, за что его вновь произвели в дивизионные генералы. Теперь он уже не стал отказываться от подобного отличия, а о его новом браке позаботились сам Первый консул и его жена Жозефина.

   Дело в том, что как раз в это время Наполеон осуществлял широкомасштабную подготовку экспедиции на остров Сан-Доминго для реставрации там французского колониального владычества. Командующим этой экспедицией был назначен генерал Виктор-Эмманюэль Леклерк, муж Полины Бонапарт, любимой сестры Наполеона. «Этот генерал получил инструкцию восстановить на острове рабство на том основании, что негры будто бы были более счастливы в полной зависимости от хозяев».

   Удивительно, но Наполеон был уверен, что «взбунтовавшиеся черные рабы на далеком заокеанском острове рассеются, как ночной туман, едва лишь завидят сталь штыков храбрейших солдат мира. Эта победа укрепит могущество Республики и принесет лавры ее полководцу».

   Зять Наполеона был человеком военным. Соответственно, перед отплытием на Сан_ Доминго он, понимая, что на войне никто ни от чего не застрахован, решил устроить судьбу своих младших сестер.

   В результате одну из них — Луизу-Франсуазу-Шарлотту Леклерк — он выдал замуж за прославившегося в Египте генерала Луи Фриана. Этот сын простого свечника стал генералом в 35 лет и был почти на два десятка лет старше своей «избранницы»[25].

   Судьбой младшей — Луизы-Эме-Жюли Леклерк — занимались уже непосредственно супруги Бонапарт. Это и понятно, Наполеон, как истинный корсиканец, свято чтил семейные традиции. Леклерк теперь был одним из клана Бонапартов, «и его сестра это теперь и сестра Бонапарта. Она должна выйти замуж за лучшего из лучших».

   Готовя экспедицию на Сан-Доминго, «Наполеон, который придерживался строгих правил в отношении ответственности жен, настаивал, чтобы Полина сопровождала Леклерка и оставалась с ним на протяжении всей этой трудной кампании в почти непереносимом климате. Полина пришла в ужас. Между потоками слез она восклицала, что с ее фигуройбудет покончено, что Антильские острова не подходят для модных женщин и что она ссылается жестоким братом, чтобы жить среди змей и дикарей. Слезы ее ничего не дали, и Наполеон остался непреклонным. Место жены, говорил он, быть рядом с мужем, и даже нежелание Леклерка отягощать себя такой дополнительной ответственностью не убедило его отменить свой приказ».

   Экспедиция полностью провалилась. Вождь восставших рабов Туссен Л’Увертюр «сражался отчаянно, но наиболее страшным, смертельным для европейцев врагом оказался климат. Вскоре за дело взялась и желтая лихорадка, наполнив госпитали больными и умирающими. Жертвой ее стал и сам Леклерк, и Полина была уже вдовой, когда последние остатки французской армии сдались британскому флоту и были переправлены домой».//__ * * * __//

   А тем временем во Франции в качестве потенциального мужа для Эме Леклерк (это имя, кстати, наиболее точно переводится как «любимая») сначала рассматривалась кандидатура близкого друга Наполеона Жана Ланна, но он пришелся девушке не по душе. И тогда возник план ввести в семейный клан генерала Даву.

   У историка В. Н. Шиканова читаем: «Трудно сказать, почему именно на нем остановили выбор Наполеон и Леклерк. Военные дороги пока не сталкивали их. Даву участвовал в Египетской экспедиции, но Бонапарт почти не замечал этого необщительного кавалерийского генерала. Когда Луи-Николя вернулся из Египта, Бонапарт направил ему поздравление. Но в этом послании Первый консул даже не называет Даву по фамилии, обращаясь к “гражданину генералу”.

   Правда, Даву и Фриан в Египте служили в одной дивизии. Однако представляется сомнительным, чтобы Леклерк вот так сразу прислушался к совету новоявленного зятя».

   Скорее, хмурый и рано начавший лысеть бургундец вдруг понравился самой Эме. А может, причина была еще проще: сын торговца Леклерк мог банально мечтать породниться с потомственным дворянином. В этом отношении крестьянский сын Жан Ланн из Гаскони не мог предложить ничего не только равноценного, но и даже хоть отдаленно его напоминающего.

   У биографа Даву Луи-Жозефа-Габриеля де Шенье читаем: «Генерал Леклерк выделил Даву, который показался ему человеком, с которым его сестра может быть счастлива.

   Он передал эту идею генералу Бонапарту, который поддержал ее и даже сам совершил предварительные ходы. Вскоре Даву сделал предложение. Генерал Леклерк умолял своюсестру ответить положительно, уверяя, что ее судьба будет счастливой и блестящей и что он сможет оставить ее без всякого беспокойства о будущем».

   «Что же касается мнения самого Даву, то, похоже, им особенно и не интересовались. Есть сведения, что Бонапарт просто велел генералу отправиться в пансион мадам Кампан и представиться будущей невесте».

   Даву, уставший от многолетней жизни холостяка, не стал «упираться». Тем более что Наполеон настаивал. В результате в ноябре 1801 года Даву написал префекту своего департамента Йонна:

   «Если я вам не дал о себе знать раньше, то это лишь потому, что моя женитьба завершилась лишь два дня назад. Я женился на мадемуазель Леклерк, сестре генерала Леклерка, зятя Первого консула. Это милая и очень красивая девушка с характером, соответствующим ее внешности. Я нахожу, что все соединилось в этом предприятии, и, кроме того, оно дает мне неоценимую возможность соединиться с семьей человека, к которому я испытываю безграничное чувство преданности и привязанности».

   9ноября (по некоторым данным, 12 ноября) 1801 года Луи-Николя и Эме отпраздновали свадьбу. «Вряд ли это была страстная любовь. Более вероятно, что для обоих супругов брак стал исполнением долга, но, по крайней мере, Эме исполняла его безупречно».

   Молодая жена представляла собой «шедевральное произведение мадам Кампан».

   В ее знаменитом пансионе воспитывались практически все юные девицы из тогдашней постреволюционной аристократии. Там «под надзором опытных педагогов они изучали этикет, рисование, географию, стихосложение, бальные танцы и многое другое, что так презирали их родители и без чего девушка не могла считать себя всесторонне развитой личностью. В этих делах мадам Кампан слыла самой наиискуснейшей из наставниц.

   Каким-то внутренним чутьем мадам Кампан поняла, что, придя к власти, «простые ребята из народа» непременно захотят выглядеть респектабельно. А кто лучше других сможет научить хорошим манерам дочерей бывших конюхов и трактирщиков? Конечно же она — бывшая первая камеристка королевы!

   Естественное стремление новой власти быть “не хуже графьев” определило огромный спрос на услуги заведения мадам Кампан. Здесь готовили лучших будущих жен для зарождающейся новой знати. А кто в то время мог считаться лучшим женихом? Конечно же мужчина в расшитом золотом мундире. Короче говоря, пансион мадам Кампан с завиднойрегулярностью выдавал “на-гора” новые и новые шеренги отлично подготовленных невест».

   Там, кстати, учились Гортензия, дочь банкира Перрего (она станет женой будущего маршала Мармона), Аглая-Луиза Огье, племянница мадам Кампан (она станет женой будущего маршала Нея), Каролина Бонапарт (она станет женой будущего маршала Мюрата), Элеонора Денюэлль де ля Плэнь (будущая мать ребенка самого Наполеона), Гортензия де Богарне (падчерица Наполеона) и многие-многие другие.//__ * * * __//

   Эме Леклерк была человеком незаурядным. В день свадьбы с Даву ей было 19 лет. Она была дочерью Жана-Поля Леклерка, советника короля из Понтуаза, и Марии-Жанны Мюкине. С 1762 года ее отец владел патентом на торговлю семенами. От его брака с Марией-Жанной родилось шесть детей, из которых двое стали генералами. Эме была самой младшей.

   Даву же был «простым, скромным и доброжелательным. Сердце его было открыто самым нежным чувствам; по духу он был веселым, любил поболтать, блестяще пошутить, посмеяться. Но, будучи очень подозрительным, он раскрывался в страхе, что этим могут злоупотребить. Поэтому на публике он был скрытным, осторожным, даже суровым, походя на человека угрюмого, негибкого и жесткого».

   Когда генерал Леклерк познакомил Даву со своей сестрой, та начала краснеть от нахлынувших на нее эмоций. Чувство любви еще было ей незнакомо, но она так ждала его, что теперь, в такой ответственный момент, вдруг растерялась.

   Даву оказался прекрасной партией: в 1804 году он стал маршалом Империи и шефом 6-й когорты Почетного легиона. В 1807 году за боевые отличия он был удостоен титула герцога Ауэрштедтского, а в 1809 году — князя Экмюльского.

   Изящные манеры Эме Даву и «умение поддерживать непринужденную обстановку в светском обществе сглаживали колючий характер ее мужа. Милая улыбка и открытое, приветливое лицо женщины сразу располагали к себе людей».

   При этом, как и любая нормальная женщина, она с трудом переносила одинокую жизнь во время постоянных отлучек мужа. Чтобы хоть как-то успокоить ее, маршал часто писал ей, уверяя в своей преданности. Он и в самом деле был человеком слова: и на войне, и в личной жизни.

   Жоржетта Дюкрест, придворная дама императрицы Жозефины, описывает Эме Даву следующим образом: «Большая удача, выпавшая на ее долю, ничего не изменила в ее любезномхарактере. Красивая, как ангел, она была простой, скромной и терпеливой. Ее качаства, такие приятные, когда она была бедна и безвестна, еще больше проявились в ней после возвышения, которое все восприняли как справедливость Провидения».

   Относительно же обстоятельств свадьбы эта хорошо осведомленная женщина рассказывает, что генерал Леклерк очень хотел перед отъездом устроить судьбу своей сестры. На это Наполеон заявил:

   — Хорошо! Идите и займитесь приготовлениями. Завтра ваша сестра будет замужем, правда, я еще не знаю за кем. Впрочем, какая разница, она будет замужем и все тут.

   — Но. — попытался что-то возразить генерал Леклерк.

   — Я, кажется, ясно все сказал, — перебил его Наполеон. — Пне надо никаких замечаний.

   После этого, рассказывает Жоржетта Дюкрест, генерал Леклерк вышел, а вслед за ним вошел Даву и заговорил о том, что собирается жениться.

   — На мадемуазель Леклерк? Я нахожу этот выбор подходящим.

   — Нет, мой генерал, на мадам.

   — На мадемуазель Леклерк, — перебил его Наполеон, сделав особое ударение на ее имени. — Этот союз не только подходящий, но мне хотелось бы, чтобы он совершился немедленно.

   — Но я уже давно люблю мадам.

   — Это моя воля, — вновь оборвал Даву Наполеон. — Вы должны немедленно ехать в Сен_ Жермен, к мадам Кампан. И генерал Леклерк, ее брат, поедет с вами. Мадемуазель Эмесегодня же вечером прибудет в Париж. А я займусь приданым, и свадьба состоится, как только все формальности будут выполнены. Вы меня слышите, нужно повиноваться.

   Далее Жоржетта Дюкрест пишет: «Закончив эту длинную речь не терпящим возражений голосом, Наполеон приказал найти генерала Леклерка. Как только тот появился, он сказал: “Отлично! Вот муж вашей сестры. Поезжайте вместе в Сен-Жермен, и чтобы я вас не видел, пока дело не будет улажено”. Два генерала, одинаково удивленные, пошли выполнять приказ».//__ * * * __//

   Сколько было шансов на то, что подобный брак окажется удачным? Крайне мало. Но, что удивительно, в данном случае все получилось хорошо. Эме понравилась Даву, а он понравился ей. А потом они принялись рожать ребенка за ребенком.

   Первым стал сын Поль, появившийся на свет в 1802 году, но он не прожил и года. Та же участь постигла и дочь Жозефину, родившуюся в 1804 году.

   В 1805 году родилась Жозефина-Луиза-Антуанетта, а через два года семья пополнилась еще одной дочерью, которую назвали Аделью.

   Потом, в 1809 году, был сын, названный Наполеоном, но и он практически тут же умер. А 6 января 1811 года родился Наполеон-Луи.

   Сын Жюль родился в 1812 году и тут же умер, а последней стала Луиза-Аделаида, появившаяся на свет 8 июля 1815 года.//__ * * * __//

   В 1802 году супруги Даву купили в кредит замок Савиньи. Замок этот стоил дорого, и налоги на него были немалыми. Все это привело к тому, что пара начала испытывать серьезные финансовые трудности.

   Анализ их переписки показывает, что в ближайшие несколько лет у них были лишь две темы для разговоров: поиск денег и взаимная любовь. «Нет никакого сомнения, что этот союз был счастливым. Если маршал и позволял себе что-то (обычно говорят о некоей даме из Варшавы), это всегда происходило в тайне и не имело будущего. Да и можно ли ставить в упрек какие-то вспышки (которые, впрочем, не доказаны) человеку, который регулярно рисковал жизнью на полях сражений и был удален от родного очага на долгие месяцы?»

   Этот случай в Варшаве, кстати, является единственным, в чем при желании можно было бы упрекнуть маршала Даву. В 1807 году он был генерал-губернатором Великого герцогства Варшавского, и в это время «его стали часто видеть в обществе жены некоего интендантского чиновника. Причем внешне женщина очень походила на. Эме! Вкусы героя Ауэрштедта оставались постоянными».

   Конечно же информация об этой связи быстро дошла до Наполеона, и он легко нашел выход из деликатной ситуации. Он предложил мадам Даву выехать в Варшаву и не отпускать от себя своего супруга ни на шаг. «Этот простой способ неожиданно оказался весьма эффективным. В присутствии очаровательной и умной Эме Луи-Николя и думать забыл о какой-то там интендантше».

   Кстати, история с интендантшей, приведенная в нескольких источниках, не подтверждается практически ничем. Гораздо более распространенной является следующая версия: Даву просто безумно устал и начал требовать у Наполеона отпуск, а тот, чтобы успокоить своего маршала, направил к нему в Варшаву его жену.

   В любом случае, приехав в Варшаву, мадам Даву «счастливым образом смягчила своим присутствием жесткость военного двора своего супруга и получила почести, достойные вице-королевы».//__ * * * __//

   Из-за долгих отлучек мужа именно мадам Даву управляла семейными делами. Она отвечала за обучение детей, за работы по реставрации замка, за финансовые вопросы. «Принц Экмюльский всегда высказывал свое мнение, но позволял маршальше принимать окончательное решение».

   У Эме был сильный характер. Муж часто требовал, чтобы она приезжала в Париж и принимала участие в официальных мероприятиях при дворе, но она каждый раз находила предлог, чтобы остаться в тиши своего любимого замка Савиньи. Ей гораздо больше нравилось восстанавливать оранжерею, расширять конюшни, строить рядом с замком мельницу.

   Практически все знавшие мадам Даву отзывались о ней с искренним уважением. А однажды Наполеон то ли в шутку, то ли всерьез спросил у нее:

   — Не хотели бы вы стать королевой Польши?

   И на это маршальша совершенно серьезно ответила:

   — Сир, я не желаю ничего, чего бы не пожелал маршал, а он слишком француз для того, чтобы быть королем другой страны.

   В. Н. Шиканов пишет: «Неизвестно насколько хотел или не хотел быть Даву королем Польши, но совершенно точно известно, что Эме не могла принимать какие-либо решения без высочайшего одобрения грозного супруга».

   С этим последним утверждением можно было бы и поспорить. Если Луи-Николя Даву был для всех «железным маршалом», то мадам Даву по праву можно было бы назвать «железной маршальшей».//__ * * * __//

   Нормальная семейная жизнь у супругов Даву началась только после падения Наполеона, когда окончилась бесконечная череда войн, в которых участвовал маршал.

   В 1815 году их замок Савиньи был занят пруссаками, и им пришлось некоторое время жить у одного из кузенов Эме. Свой дом в Париже, остро нуждаясь в деньгах, они сдали.

   В это время огромную радость им стали доставлять дети.

   Неизменно строгий экс-маршал Даву, так и не «вписавшийся» в новые реалии своей страны, «даже советы по воспитанию собственных детей отдавал в форме боевых приказов».

   Например, он велел жене воспитывать сыновей в ненависти к англичанам и к русским. Причем Наполеона-Луи следовало настраивать против русских, а Жюля — против англичан. Для этого он даже распорядился, чтобы Жюль после наступления совершеннолетия был направлен на морскую службу.

   В 1820 году их старшая дочь Жозефина-Луиза-Антуанетта стала женой графа Ашилля-Феликса де Вижье. Брак был счастливым и через год подарил супругам Даву долгожданного внука. Но, к несчастью, через неделю после его появления на свет их дочь умерла. Произошло это 19 августа 1821 года. Ей было всего 16 лет.

   «Именно этого удара судьбы не выдержал железный маршал».

   Он заболел воспалением легких и умер в Париже 1 июня 1823 года.//__ * * * __//

   Жена пережила мужа на 45 лет. Оставшись вдовой, она шесть лет ждала того момента, когда ей начнут выплачивать пенсию.

   Большой поддержкой ей стал сын Наполеон-Луи. Повзрослев, он восстановит титул отца и станет 2_м герцогом Ауэрштедтским и князем Экмюльским. Но и он не пережил свою мать (он умер 13 августа 1853 года, не оставив потомства).

   Адель Даву в 1827 году вышла замуж за графа Этьенна-Армана де Камбасереса, племянника бывшего архиканцлера Империи, и умерла 21 января 1885 года.

   Луиза-Аделаида стала женой маркиза де Блокевилля.

   Фактически в годы Второй империи вдова маршала Даву осталась одной из немногих свидетельниц блеска минувшей эпохи. А умерла она в Париже, 17 декабря 1868 года, в возрасте 86 лет.//__ * * * __//

   Прямых наследников по мужской линии у маршала не осталось. Как мы уже говорили, его сын Наполеон-Луи Даву не оставил потомства.

   Младший брат маршала — Луи-Александр Даву — был наполеоновским бригадным генералом и бароном Империи. Он умер в 1820 году. Его старший сын стал 2_м бароном д’Аву. Соответственно сын 2_го барона д’Аву стал 3_м бароном д’Аву и т. д.

   В 1864 году император Наполеон III распорядился восстановить титул герцога Ауэрштедтского и князя Экмюльского, передав их генералу Леопольду Даву, дальнему родственнику маршала (сыну Шарля-Исидора Даву, родившемуся в 1774 году). Сам Шарль-Исидор Даву умер за десять лет до этого, но по линии Леопольда Даву, умершего в 1904 году, этот героический род продолжается и до наших дней.

   Список использованной литературы

   Анисимов Е. В. Генерал Багратион: жизнь и война. ЖЗЛ. М., 2009.

   Анисимов Е. Маргарита Тучкова. Смерть и жизнь на Бородинском поле (www.idelo.ru).

   Аринштейн Л. М. С секундантами и без. Убийства, которые потрясли Россию: Грибоедов, Пушкин, Лермонтов. М., 2010.

   Бальзак О. Гобсек. Шагреневая кожа. Евгения Гранде / Пер. с фр. М., 2010.

   Балязин В. Н. Барклай-де-Толли. Верность и терпение. М., 1996.

   Балязин В. Н. Самодержцы: любовные истории царского дома. М., 1999.

   Балязин В. Н. Тайны дома Романовых. М., 2005.

   Барков А. С. Денис Давыдов. М., 2002.

   Бегунова А. И. Повседневная жизнь русского гусара в царствование Александра I. М., 2000.

   Белинский В. F. ПСС. Т. IV. М., 1954.

   Бескровный Л. F. Русское военное искусство XIX в. М., 1974.

   Боброва Е. Богарне // Великая армия. Личности (http://www.museum.ru).

   Бретон F. Наполеон и женщины // Женщины и короли / Пер. с фр. Т. 7. М., 1995.

   Бретон Г. Наполеон и Мария-Луиза // Женщины и короли / Пер. с фр. Т. 8. М., 1995.

   Бретон Г. Наполеон и Жозефина / Пер. с фр. М., 1994.

   Булгарин Ф. Переход русских через Кваркен в 1809 году // ПСС. Т. V. СПб, 1843. С. 5055.

   Буянов М. И. Маркиз против Империи, или Путешествие Кюстина, Бальзака и Дюма в Россию. М., 1993.

   Вандаль А. Второй брак Наполеона. Упадок союза // Наполеон и Александр I / Пер. с фр. Т. II. СПб, 1910.

   Вересаев В. В. Спутники Пушкина. М., 1970.

   Веселова Н. Вдова Тучкова Четвертого // Родина. № 8. 2002.

   Вейдер Б. Блистательный Бонапарт / Пер. с фр. М., 1992.

   Волконская М. Н. Записки М. Н. Волконской. М., 1960.

   Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. М., 1985.

   Голденков М. Наполеон и Кутузов. Неизвестная война 1812 года. Минск, 2010.

   Гранат. Энциклопедический словарь. 11-е стереотипное изд. Т. XX. М., 1939.

   Григорович Н. И. Обзор учреждения в России православных монастырей со времени введения штатов по духовному ведомству (1764–1869 гг.). СПб, 1869.

   Гросул В. Я. Русское зарубежье в первой половине XIX века. М., 2008.

   Губер П. К. Дон-Жуанский список Пушкина. Л., 1979.

   Давыдов Д. В. Сочинения. М., 1962.

   Давыдов Д. В. Известие о жизни Д. В. Давыдова // Соч. Ч. 3. М., 1860.

   Давыдов Д. В. Замечания на некрологию Н. Н. Раевского, изданную при Инвалиде 1829 года. М., 1832.

   Данилова А. М. Ожерелье светлейшего. Племянницы князя Потемкина. Биографические хроники. М., 2003.

   Делдерфилд Р. Маршалы Наполеона / Пер. с англ. М., 2001.

   Делдерфилд Р. Братья и сестры Наполеона / Пер. с англ. М., 2001.

   Дельвиг А. И. Мои воспоминания. Т. 2. М., 1912.

   Дневник жизни Наполеона в его собственных словах (http://history.scps.ru).

   Долгоруков И. М. Капище моего сердца, или Словарь всех тех лиц, с коими я был в разных отношениях в течение моей жизни. М., 1997.

   Ермолов А. П. Записки А. П. Ермолова, 1798–1826. М., 1991.

   Жизнеописание игумении Марии (Тучковой). Спасо-Бородинский женский монастырь, 2002.

   Задонский Н. А. Денис Давыдов // Избр. произведения. Т. I. М., 1973.

   Залесский К. А. Наполеоновские войны. 1799–1815. Биографический энциклопедический словарь. М., 2003.

   Записки герцогини д’Абрантес / Пер. с фр. Т. 3. М., 1835.

   Записки герцогини д’Абрантес / Пер. с фр. Т. 5. М., 1835.

   Записки герцогини д’Абрантес / Пер. с фр. Т. 15. М., 1837.

   Иванов А. Ю. Двенадцать Бонапартов. М., 2006.

   Из записок Сергея Николаевича Глинки // Русский вестник. Т. 58. М., 1865.

   Исхаков X. И. Пушкин и религия. М., 2005.

   Карабанов П. Ф. Статс-дамы и фрейлины русского двора в XVIII столетии // Русская старина. Т. II. СПб, 1870.

   Картленд Б. Ледяная дева / Пер. с англ. М., 2011.

   Кирхейзен Г. Женщины вокруг Наполеона / Пер. с нем. М., 1991.

   Кошелев В. А. Константин Батюшков: странствия и страсти. М., 1987.

   Кребийон-сын. Заблуждения сердца и ума / Пер. с фр. М., 1993.

   Леви А. Душевные качества Наполеона // Повседневная жизнь Наполеона Бонапарта / Пер. с фр. М., 2006.

   Лепеллетье Э. Путь к славе // Тайна Наполеона / Пер. с фр. Кн. 1. Харьков, 1994. Лепеллетье Э. Тайны венценосцев / Пер. с фр. Харьков, 1992.

   Лукьянов А. В. Александр Пушкин в любви: интимная психобиография поэта. Ростов_ на-Дону, 1999.

   Маклакова Н. О родословной Д. В. Давыдова (http://denis_davidof.narod.ru).

   Манфред А. 3. Наполеон Бонапарт. М., 1971.

   Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж» / Пер. с фр. М., 1998.

   Мельгунов С. П. Дела и люди Александровского времени. М., 1923.

   Мерцалов С. А. 365. Хронограф. М., 2007.

   Митюрин Д. В. История дважды командора (http://www.maltavista.ru).

   Михайловский-Данилевский А. И. Описание финляндской войны на сухом пути и на море в 1808 и 1809 годах. СПб, 1841.

   Михайловский-Данилевский А. И. Описание второй войны императора Александра с Наполеоном в 1806 и 1807 годах. СПб, 1846.

   Моруа А. Прометей, или Жизнь Бальзака / Пер. с фр. М., 1967.

   Наполеон. Годы величия (1800–1814). Воспоминания секретаря Меневаля и камердинера Констана / Пер. с фр. М., 2001.

   Нечаев С. Ю. Антинаполеон. М., 2010.

   Нечаев С. Ю. Барклай-де-Толли. ЖЗЛ. М., 2011.

   Нечаев С. Ю. Каролина Бонапарт. М., 2005.

   Нечаев С. Ю. Генерал Жюно. Жизнь пополам. М., 2001.

   Нечаев С. Ю. Русская Италия. М., 2008.

   Нечаев С. Ю. Жозефина Бонапарт. М., 2004.

   Павлова Г. Е., Федоров А. С. Михаил Васильевич Ломоносов. М., 1986.

   Петр Багратион (http://www.gazavat.ru).

   Прокофьева Е. Былое и дамы. В память погибшей любви (http://www.sweetstyle.ru).Пушкин А. С. Дневники. Автобиографическая проза. М., 2008.

   Пушкин А. С. Стихотворения. М., 2002.

   Раевский С. П. Пять веков Раевских. М., 2005.

   Ракова М. М. КарлБрюллов. М., 1988.

   Рыжов К. В. Все монархи мира. Россия. 600 кратких жизнеописаний. М., 1998.

   Савин О. М. Пенза литературная. Саратов, 1984.

   Сегюр де. Поход в Россию в 1812 году / Пер. с фр. М., 1911.

   Сегюр Л._Ф. де. Записки графа де Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II / Пер. с фр. СПб, 1865.

   Серебряков Г. В. Денис Давыдов. М., 1985.

   Сиприо П. Бальзак без маски / Пер. с фр. М., 2003.

   Скотт В. Жизнь Наполеона Бонапарта, императора французов / Пер. с англ. СПб, 1831.

   Скринников Р. Г. Дуэль Пушкина. М., 1999.

   Сторожев М. Маргарита и Александр (http://www.peoples.ru).

   Сьюард Д. Семья Наполеона / Пер. с англ. Смоленск, 1995.

   Тартаковский А. Г. Скорбь Барклая. Штрихи к портрету полководца // Родина. № 6–7. 1992.

   Тарле Е. В. Отечественная война 1812 года. Избр. произведения. М., 1994.

   Третьякова Л. Петр Багратион: Наши жены — пушки заряжены // Профиль. № 2 (74). 1998.

   Третьякова Л. И. Российские богини. Новеллы о женских судьбах. М., 1996.

   Троицкий Н. А. 1812. Великий год России. М., 1988.

   Труайя А. Оноре де Бальзак / Пер. с фр. М., 2006.

   Тюлар Ж. Мюрат, или Пробуждение нации / Пер. с фр. М., 1993.

   Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. М., 1990.

   Ушаков С. И. Деяния российских полководцев и генералов. Т. 1. СПб, 1822. С. 117–160.

   Федорченко В. И. Императорский дом. Выдающиеся сановники. Энциклопедия биографий. Т. 2. М., 2003.

   Федорченко В. И. Дворянские роды, прославившие Отечество. Энциклопедия дворянских родов. Красноярск, 2003.

   Федорченко В. И. Дом Романовых. Энциклопедия биографий. М., 2003.

   Форст Е. Шарм галантного века (http://www.ceremonija.lv).

   Цвейг С. Бальзак / Пер. с нем. М., 1962.

   Цветаева М. Федра. Любовная лирика. М., 2005.

   Чулков Г. И. Жизнь Пушкина. М., 2008.

   Шенкман Г. С. Генерал Раевский и его семья. СПб, 2003.

   Шереметев С. Д. Мемуары графа С. Д. Шереметева. Т. I. М., 2001.

   Шиканов В. Н. Созвездие императора. СПб, 2002.

   Экштут С. А. Надин, или Роман великосветской дамы глазами тайной политической полиции. М., 2001.

   Энциклопедия ума или словарь избранных мыслей. М., 1998.

   Aubenas J._A. Histoire de l’imperatrice Josephine. Paris, 1857.

   Bachelin A. Alexandre Berthier, prince et duc souverain de NeuchBtel, prince de Wagram, marechal de France. NeuchBtel, 1863.

   Bausset L._F._J. Memoires anecdotiques sur l’interieur du palais et sur quelques evnnements de l’Empire depuis 1805 jusqu’au 1er mai 1814 pour servir a l’histoire de Napoleon. Paris, 1827. -4 vol.

   Cabanis J. Le Sacre de Napoleon. Paris, 1970.

   Castelot A. Josephine, Imperatrice. Paris, 1972.

   Chanlaine P. Pauline Bonaparte. Paris, 1959.

   Chenier L._J._G. de. Histoire de la vie politique, militaire et adminstrative du marechal Davout. Paris, 1866.

   Correspondance de Napoleon I: publiee par ordre de l’empereur Napoleon III. T. XI. Paris, 1863.

   Dictionnaire Napoleon. Sous la direction de Jean Tulard. Paris, 1987.

   Du Casse A. Memoires et correspondence politique et militaire du Prince Eugnne. T. II. Paris, 1858.

   Ducrest G. Memoires sur l’imperatrice Josephine, ses contemporains, la cour de Navarre et de la Malmaison. T. 2. Paris, 1828.

   Duvergier A._J. Memorial historique de la noblesse. T. I. Paris, 1839.

   Hulot F. Le marechal Berthier. Paris, 2007.

   Joly C. Le marechal Davout, prince d’Eckmuhl. Paris, 1866.

   Leclerc Aimee, 1782–1868 (http://www.souvenir_davout.com).

   Lucas_Dubreton J. Junot dit«La Tempnte». Paris, 1937.

   Martineau G. Caroline Bonaparte. Paris, 1991.

   Memoires de madame de Remusat. T. III. Paris, 1802–1808.

   Memoires de madame la duchesse d’Abrantes. T. II. Paris, 1831.

   Memoires de la reine Hortense. Paris, 1927. - 3 vol.

   Michaud L._G. Biographie universelle ancienne et moderne. T. IV. Paris, 1857.

   Michaud L._G. Biographie universelle ancienne et moderne. T. XXIV. Paris, 1859.

   Raxis de Flassan G. de. Histoire du Congms de Vienne. T. 2. Paris, 1829.

   Reyne M. Les 26 marechaux de Napoleon: soldats de Revolution, gloires de l’Empire. Paris, 1990.

   Turquard J. Caroline, saur de Napoleon. Paris, 1954.

   Примечания

   1

 

   2

   Имеется в виду книга Т. Толычевой «Спасо-Бородинский монастырь и его основательница», изданная в Москве в 1874 году. Под псевдонимом Т. Толычева работала Екатерина Владимировна Новосильцева (1820–1885), центральное место в творчестве которой занимают работы историко-биографического характера.

   3

   С фр.: Твоя участь решится в Бородино.

   4

   Эта француженка была намного старше Маргариты Михайловны. Она осталась верна католицизму, но безграничная преданность Тучковой принудила ее жить в православном монастыре. Она была ворчливой, но очень честной, и ей были доверены функции экономки. В связи с этим мадам Бувье постоянно ругала Тучкову за то, что та раздает всем последние деньги и съестные припасы.

   5

   Ныне это эстонский город Тарту.

   6

   Камилавка — головной убор в Православной церкви, который является также наградой для священников.

   7

   Отметим, что Гертруда Кирхейзен постоянно называет Лору губернаторшей, хотя была она в то время «всего лишь» женой военного коменданта Парижа, а губернатором Парижа Жюно станет только летом 1806 года.

   8

   Мессалина — императрица в Древнем Риме, жена императора Клавдия, прославившаяся своей красотой, порочностью и мстительностью, завоевавшая титул «первой шлюхи империи».

   9

   Участник войны 1812 года в составе 6_го пехотного корпуса генерала Д. С. Дохтурова, вышедший в отставку в чине полковника.

   10

   Абшид — отставка. (Прим. ред.)

   11

   Маргарета-Элизабет фон Смиттен была родной сестрой Эрики-Йоганны фон Смиттен, а та была замужем за бароном Карлом-Магнусом фон Поссе. Их дочь Элизабет (Елизавета Карловна) фон Поссе во втором браке была замужем за Захаром Матвеевичем Муравьевым, действительным статским советником и родным племянником Абрама Петровича Ганнибала, прадеда А. С. Пушкина. Их сын Артамон Захарович Муравьев был полковником, командиром Ахтырского гусарского полка, участником войны 1812 года и декабристом, осужденным на двадцать лет каторги. Эрика-Йоганна фон Смиттен была и матерью барона Морица фон Поссе, ставшего в 1778 году мужем Ульрики фон Липхарт (родившейся в 1761 году), лифляндской бабушки Н. Н. Пушкиной (урожденной Гончаровой), бывшей родом из семьи тартуского помещика фон Липхарта.

   12

   Полковник русской армии Георг-Вильгельм фон Вермелен дал Михаилу превосходное образование и уже в его неполных десять лет записал племянника вахмистром в Новотроицкий кирасирский полк.

   13

   Мать Августы-Амелии, Вильгельмина Гессен-Дармштадтская, умерла в 1796 году. Второй женой ее отца в 1797 году стала Каролина Баденская, от этого брака на свет появилось еще шесть детей.

   14

   Оскар был единственным сыном короля, следовательно, наследником престола. После смерти отца, 8 марта 1844 года, он стал Оскаром I, королем Швеции и Норвегии. Соответственно Жозефина стала королевой Жозефиной.

   15

   Кавалерственная дама — присваивается дамам, пожалованным орденом Святой Екатерины. Кавалерственная дама вносила на богоугодные заведения 250 рублей и могла представить воспитанницу дворянского происхождения для приема в Училище ордена Святой Екатерины.

   16

   Летучий отряд Ожаровского (3500 сабель) утром 3 (15) ноября 1812 года захватил Красное, однако на следующий день гвардия Наполеона выбила его из города.

   17

   По одной из версий, П. И. Багратион происходил из древнего рода царя Баграта, который в 975 году объединил всю Грузию и положил начало Багратионовской династии. Средипредков Петра Ивановича называют и царя Давида IV Строителя, и легендарную царицу Тамару, и царя Георгия VI Блистательного, и многих других.

   18

   Меттерних был женат трижды: на Марии_ Элеоноре фон Кауниц (они поженились в 1795 году и имели восемь детей), на Антуанетте фон Лейкам (они поженились в 1827 году и имели одного ребенка) и на графине Мелани фон Зихи-Феррарис (они поженились в 1830 году и имели пять детей).

   19

   У императора Александра и Елизаветы Алексеевны было две дочери, и обе они умерли в раннем детстве. В отцовстве обеих девочек в императорской семье сомневались, и первую, Марию, родившуюся в 1799 году, считали дочерью от Адама Чарторыйского.

   20

   Андрей Кириллович Разумовский (1752–1836) — граф, русский дипломат. В 1812 г. по поручению Александра I вступил в неофициальные сношения с Меттернихом. Сопровождал Александра I в заграничном походе, а после отречения Наполеона вел переговоры с Талейраном о мире и подписал Парижский мирный договор. Принял активное участие в Венском конгрессе. Подписал от имени России все дипломатические акты, заключенные в Вене. Остаток жизни прожил в Вене.

   21

   Лаццарони (итал. lazzaroni — нищие, босяки) — деклассированные люмпен-пролетарские элементы в Южной Италии.

   22

   Сыновей Михаил Васильевич не имел, и линия рода Ломоносовых, которую он представлял, пресеклась.

   23

   Екатерина Николаевна Самойлова, которая была первой женой Николая Семеновича Раевского, приходилась ему родной сестрой.

   24

   С. А. Константинова была «единственной из внуков М. В. Ломоносова, оставивших потомство. Таким образом, потомки известного русского военачальника стали одновременно и потомками великого русского ученого».

   25

   В 1812 году Луи Фриан командовал одной из дивизий в корпусе маршала Даву.

 

Взято из Флибусты, http://flibusta.net/b/343493


Автор: Евсей Гречена
Ваше имя
Эл. Почта
Начать
Авторские права
Копирование статей с сайта возможно только при установке прямой html-ссылки на сайт Люди, открытой для индексирования! Копирование без соблюдения авторских прав, будет преследоваться по закону!
Знакомства. Люди. Онлайн.
Знакомства
Сайт знакомств